Глава 6 · Родные стены

Мои парни переглянулись, на их лицах расползлись улыбки. Наши кабардинки зафыркали, перебирая копытами. Видать, тоже почуяли долгожданный конец пути.

— Гриша? — спросил Данила и сделал такое умилительно-просящее лицо.

— Да скачите, чего уж там!

Даня только этого и ждал. Он пригнулся к шее своей кабардинки, радостно гаркнул: «Но, пошла, родимая!» И лошадка сорвалась с места, будто кнутом ее по крупу приложили.

Семен, конечно, от брательника отставать не стал. Ленька сперва дернулся с широко открытыми глазами, потом чуть притормозил, глянул на меня и, увидев мой кивок, пустился следом. Еще и заулюлюкал.

Мои башибузуки мигом подняли за собой шлейф пыли. Теперь они гнали, соревнуясь, кому придется ее глотать. Через несколько ударов сердца силуэты в этой пылище уже было не разобрать: лошадки похожи, папахи одинаковые, черкески на всех одного цвета. Черт разберет, кто где.

— Эх, молодость, — сказал поравнявшийся со мной Туров.

Мы продолжили путь вдвоем. Разве что наши лошадки сами чуть ускорились.

— Угу, — ответил я. — Дом рядом. Не утерпели.

— А ты, погляжу, больно старше их, — усмехнулся в усы Семен Феофанович.

— Да не, куда там! — улыбнулся я.

После горных троп, выматывающих маршей через перевалы, чужих аулов, ночных засад, волков и той мясорубки, через которую нам довелось пройти, приближение дома чувствовалось особенно. Словно камень с души упал.

Середина октября, осень уже вступила в свои права. Вроде кавказское солнце еще греет, но ветер с гор порой задувает так, что становится понятно: лето кончилось.

Мои пацаны влетели в станицу первыми и рванули не на отрядный баз, а прямиком на наш прохоровский. Я еще издалека услышал радостный визг Машки, потом басовитый окрик Проньки Бурсака, прибежавшего на шум, а затем целый ворох голосов.

Эти чертенята так лихо осадили своих кабардинок у ворот, что пылюка стояла столбом.

— Вот же ухари, — хмыкнул Туров.

У ворот уже творился бедлам. Данила, Семен и Ленька успели спешиться, и их облепили все, кто только мог. Дашка Дежнева повисла сразу на обоих братьях, грозя разорваться на две полудаши.

— Семка, схуднул-то как! Даня, а ты чего рукав порвал? Опять?

— Да то так, зацепил малехо, — отмахивался Данила.

Ленька улыбался смущенно и радостно. Тут к нему подскочил Гришата, хлопнул по спине и крепко обнял. Васятка тоже к нему присоединился.

Мы с Феофановичем подъезжали размеренно и глядели на происходящее со стороны. Вон вышла Аленка, осторожно придерживая рукой заметно округлившийся живот.

Рядом с ней вертелась Машка. Увидев меня, она было дернулась вперед, но осадила себя и скромно махнула рукой. Мамка, наверное, напомнила, что та уже подросла.

Хватило ее секунд на пять. Не больше.

— Гришка! — взвизгнула она и понеслась опрометью.

Я соскочил с седла одним движением. Маша тут же налетела, я поднял ее на руки, а она крепко-крепко обхватила меня за шею и уткнулась в ворот бешмета, шмыгнув носом.

— Живой, — пробормотала она.

— Как видишь, Машенька, — сказал я, обнимая ее. — Куда ж я денусь-то?

— Ой, помыться бы тебе, Гриша, — принюхалась она и слегка скривила носик.

— Ну дык, Маш, я ведь в дороге две недели почитай. А ты вон яблочками да пирожками пахнешь, — втянул я запах ее волос.

— Так это я маме помогала. Она говорит: большая уже, давай стряпать учись. Мы пироги ставили, а я лепила. Там столько интересного вышло! Сейчас из печи достанем, и стану тебя кормить.

Она защебетала, перечисляя целый зоопарк животных, которых, по ее словам, пыталась вылепить из теста и сунуть в печь.

Тут наконец вышел дедушка. Оглядел нас всех, и я сразу поспешил ему навстречу.

— Ну, слава Богу, Гриша, — сказал он, подкручивая седой ус. — Вернулись все, погляжу.

— Так и есть, дедушка.

Я подошел и, не чинясь, крепко обнял старика.

— Добре, потом расскажешь, что да как. — Сказал он тише.

Хан сделал несколько кругов над станицей и сел на излюбленное место, на чурбачке возле сарая. К нему тут же бросилась Машка, а он важно начал перед ней хорохориться, расправляя перышки.

Пока я подходил к Аленке и осторожно ее приобнимал, в ворота заполошно влетел Ванька Тетерев.

— Вернулись! — крикнул он обрадованно еще издали и через пару мгновений вцепился в меня. — А Кузька-то, Кузька, Гриша, представляешь, он заговорил!

— Чего? — выпучил я глаза. — Жеребенка говорить научил?

— Да слушай ты его больше, Гриша, — улыбнулась подошедшая Настя. — Он еще расскажет, что Кузька и петь, и газеты читать умеет. Совсем рехнулся со своим жеребенком.

— А вот не так! — насупился Ванюша. — Ты, сестренка, помалкивала бы. А тебе я, Гриша, покажу. Сам посмотришь.

— Добре, — улыбнулся я.

Гришата и Васятка, услышав этот разговор, прыснули в кулаки и подмигнули мне.

Татьяна Дмитриевна Тетерева улыбнулась, перекрестила нас и одними губами сказала: «У нас все по плану». Видать, так она передо мной за хозяйство, порученное ей, отчитывалась. Ну да ладно, успеем еще обсудить.

— Гриша! — расплылся в улыбке Проня Бурсак и заключил меня в объятия. — Вернулся!

— Кхе-кхе… Ну ты и боров, Проша, — выдохнул я. — Раздавишь ведь, окаянный. Ты чего такой здоровый стал? Быка небось схомячил?

— Да ну тебя, — отстранился он, продолжая широко лыбиться.

— А вот и наша пропажа заявилась! — раздался голос Якова Михалыча. — Здорово ночевали, Семен Феофанович! Гриша! Парни!

— Слава Богу, Яков Михалыч, — ответил я. — Сейчас сядем. Думаю, нынче и дневать, и вечерять будем без перерыва. Шибко мы по дому соскучились.

— Ну дык, вон хозяек у тебя полный дом, небось голодным не оставят.

Татьяна Дмитриевна цыкнула Насте. Аленка тоже пошла к стряпке, чуть переваливаясь. Они сразу принялись собирать на стол.

— Васятка, ушами не хлопай, — проворчал дед. — Иди баню топи. Да пожарчее!

— Уже бегу! — охотно согласился Вася. — Гришата, пойдем, воды натаскаешь!

Гришата, по-моему, даже в плечах раздался. Васятка тоже стал повыше. Может, просто давно не виделись, а может, Березин с них и впрямь не слезал. О том позже узнаем.

— Ну дык, сегодня и праздник можно устроить, — почесал бороду дед. — Коли вернулися все живыми да здоровыми.

— Скоро все будет, дедушка, — проскочила с какой-то кастрюлей к стряпке Настя. — Дай только время.

— Тогда лошадей по местам определите да умывайтеся! — скомандовал дед.

После этого бедлам стал уже почти организованным движением. Дежневы с Ленькой увели кабардинок в конюшню на отрядном базу. Татьяна Дмитриевна распоряжалась возле стряпки, Настя носилась рядом, Аленка помогала чем могла. Машка крутилась юлой тут и там и тоже что-то таскала.

Стол накрывали во дворе под навесом. Даже скатерть постелили, праздник как никак. Из дома выносили стряпню, что-то резали прямо на тут. Гришата по моей просьбе вытащил из сарая мангал и занялся углями. Васятка, разобравшись с баней, принялся за мясо.

Во двор ввалился Проня, до этого куда-то незаметно убегавший.

— Вот! — торжественно заявил он. — Матушка велела передать к столу.

Он протянул глиняный горшок с солеными рыжиками, ароматно пахнувшими укропом и чесночком, да еще крынку поменьше со свежей сметанкой.

— Вот это я люблю, Проша. Матушке спасибо передай.

Я втянул носом запах грибов и потянулся было рукой за одним.

— Куда немытыми руками лезешь, Гриня? Говорено тебе, умываться шлепай! — рыкнул дед.

Семен Феофанович поглядывал в сторону ворот.

— Я, пожалуй, к себе на выселки тронусь, — сказал он наконец. — Глянуть надо хозяйство, как без меня…

— И не думайте, Семен Феофанович, — сразу перебил я. — Сегодня никуда вас не отпускаем. Скоро за стол сядем, потом и в баньку. Да с веником.

— Ты чего энто, Феофаныч, удумал? — подключился дед. — Вон хватай Гришу и умываться идите.

Мы пошли к роднику. Холодная вода выбегала из глиняной трубы. Я оголил торс и принялся обмываться, чувствуя, как вместе с пылью смывается и многодневное напряжение.

— Ух, мать честная, — выдохнул Туров, окатившись рядом.

— Зато бодрит, — хохотнул я.

— Угу. Мертвого подымет, Гриша!

Когда мы вернулись, Дежневы с Ленькой уже успели обиходить кабардинок, умыться и переодеться в чистое.

Глядя на хлопоты вокруг стола, я поймал взгляд Аленки. Она стояла, положив ладонь на живот, и подмигнула мне.

— Все в порядке? — подошел я ближе.

— Весточка от Аслана была, Гриша, — едва заметно улыбнулась она.

— Жив?

— Жив, слава Богу. Пишет, служба идет своим чередом и к Рождеству, коли сладится, рассчитывает домой вернуться.

— Вот это хорошая весть.

Я приобнял чуть засмущавшуюся Алену и чмокнул в щеку.

Баня уже топилась, и по базу разносился неповторимый запах, по которому я успел соскучиться за последний месяц. Даже снилась мне наша банька, когда ночевали на пронизывающем ветру в горах.

Наконец уселись за стол. Еды выставили столько, что я на миг даже растерялся: пироги с яблоками, капустой и творогом, саломаха с мясом, соленья, сыр, хлеб, рыжики от Бурсаков, холодная копченая курочка, лук, узвар в кувшинах. Даже бутыль чихиря нашлась.

А Машка все тряслась вокруг налепленных ею куличей, споря с Ванюшкой, похож ли один из них на Кузьку или не очень вышел.

Дед прочел молитву. Застучали ложки, заскрипели лавки. Пир организовали знатный, словно на Рождество.

Для Хана я поставил рядом чурбачок и положил ему несколько хороших кусков свежего мяса. Труженик воздушного фронта от всех не отставал.

Когда утолили первый голод, начались разговоры. Сначала, конечно, все хотели знать, где мы были и что успели повидать.

Я рассказывал, но осторожно. Про горы, перевалы, броды через реки. Про то, как карачаевки вытащили нас там, где обычная лошадь давно бы легла. Про встречу с Кучуком-толмачом и проводников: кабардинца Заура, абадзеха Абата, даура Мурата. Но без лишних подробностей.

Про кровавую бойню неподалеку от даурского аула рассказывать не стал. Ни к чему оно сейчас.

— До государя-то добрались? — спросил дед будто между делом.

— Добрались, — улыбнулся я.

— И что, неужто видал его своими глазами? — подался вперед Проня.

— Угу, издали довелось.

— И какой он?

Я пожал плечами.

— Государь как государь. Статный такой. На двух ногах ходит, указы раздает. Такой же человек, одним словом, только самый важный в нашем государстве.

— Вот оно чего, — протянул Проня с восхищением.

Я краем глаза заметил, как дед переглянулся с Туровым, а тот кивнул. Потом и Яков Михалыч сделал так же. Едва заметно, но мне хватило понять: эти двое прекрасно поняли, что я не договариваю. Поймал их взгляды и уяснил, что от подробного рассказа все равно не отвертеться.

Ну и расскажу, только не сейчас.

Дед поведал, что буря делов натворила немало. Часть хлеба прибило, стога растрепало, в садах ветки ломало. Но погибло не все, слава Богу.

— Запас к зиме сделали, — сказал он. — Голодать сей год не станем. Сено тоже под крышей. Овса меньше вышло прикупить, чем думали, но переживем. Коли нужда будет, и в Пятигорск съездить можно.

— По огородам тоже управились, — добавила Татьяна Дмитриевна. — Капусту убрали, большую часть уже заквасили. С яблоками сладили. Как бы не та буря окаянная, урожай бы совсем знатный вышел. Но и так много сготовить успели. Часть уже свезли на торг, да и еще осталось.

— Ну и слава Богу, — сказал я.

Потом разговор перешел к школе. Тут уже оживились Ванька, Гришата и Васятка.

Оказалось, школа работает своим чередом. Учителя Штерны освоились в Волынской, почитай местными стали. Ребятня поначалу бузила, но порядок они быстро навели. Ванюшка уже успехи делает, даже Настя брата похвалила.

Машка неведомо какими уловками напросилась к Марии Петровне, и теперь супруга Карла Робертовича пару раз за седмицу с нею отдельно занимается.

— А я тебе, Гриша, коли не веришь, и газету, и сказку прочесть смогу! — гордо выпятила она подбородок.

— Добре, проверим, проверим, — погладил я ее по голове.

На ней было очелье, что я подарил на Рождество. Выглядело оно замечательно.

— И Кузька тоже учится, — добавил не без гордости Ванюша.

— Опять началось, — простонала Настя, закрывая лицо ладонью.

— Он теперь на «стой» стоит, на «иди» идет, а когда я говорю «голос», фыркает.

— Вань, а я думал, ты и впрямь жеребенка говорить научил, — приподнял я бровь, изображая полную серьезность.

— Дай время, Гриша, дай время, — заявил Ваня, подняв руку в успокаивающем жесте.

Вышло это так забавно, что я не выдержал и хохотнул. Мои башибузуки заржали уже в полный голос. А когда подключился еще и Пронька Бурсак, удержаться не смогли даже взрослые.

Васятка с Гришатой тем временем рассказали, как Березин их гонял. По утрам бег, потом работа по хозяйству, школа, потом опять упражнения. Они пытались изобразить страдания и показать, как нелегко им далось наше отсутствие.

— Ну, зато, вишь, как в плечах прибавили, — хлопнул я Васятку по спине. — Глядишь, и ума добавилось.

Дашка прыснула.

— А чего их жалеть? — сказал Березин. — Тяжело в ученье, легко в бою. Кто сказал? — перевел он взгляд на Васятку.

— Суворов Александр Васильевич! — выкрикнул Ванюша, не дожидаясь ответа старших.

— То-то же, — поднял указательный палец к небу Михалыч.

— Мясо верченое проверь, Васятка, сожжешь ведь! — вспомнил дед.

— Ой, точно! — вскочил с лавки Вася.

Скоро на столе появилось целое блюдо сочного шашлыка с зеленью. Все снова принялись угощаться. А я, оглядев родных, поднял кружку с узваром.

— Хорошо-то как дома… — Сказал я еле слышно.

— Это да… — Протянул Ленька, жуя кусок шашлыка.

— Ваня, расскажи-ко Грише про свои геройства, — сказала Настя. — Да как ты станицу спас.

— Да чего сразу геройства? — насупился он. — Пес как пес. Не больше и не меньше.

— Не пес, а бешеная тварь какая-то, — сказала Татьяна Дмитриевна. — Благо, что все живы остались.

— Рассказывайте подробнее, — попросил я, отставляя кружку.

— Да что рассказывать, — вздохнула Настя. — Взрослых казаков рядом, как назло, не было. Кто в поле на уборке урожая, кто по службе занят и крикнуть некого. Мы с мамой во дворе яблоки перебирали, Машка вокруг нас крутилась, Ванька с Кузькой возился.

— Я не возился, — тут же возмутился Ванька. — Я его учил.

— Так вот, собака приблудная выскочила, — продолжила Настя. — Худющая, шерсть клочьями, морда в слюне. Обычный пес, коли его криком да палкой встретить, прочь кинется. А эта прямо во двор прошмыгнула, не боялась ни окриков, ни шума.

— На скотину полезла? — спросил я.

— Сначала на кур, потом к козе Дуне нашей, — ответила Настя. — Та от нее шарахнулась, веревку едва не порвала. А собака к ней, зубами клацает, морда перекошенная, рычит, слюна течет. Жуть берет. Я Машку подхватила да в сени, мамка ухват схватила и кричит. А Ванька…

Она глянула на брата.

— А Ванька наш первый сообразил.

— Чего там соображать было, — буркнул он. — Если тварь бешеная, близко подпускать никак нельзя.

Малой покраснел до ушей, но похвалой явно был доволен.

— А сам-то ты к ней близко полез, — тихо сказала Татьяна Дмитриевна.

— Так я же с вилами, — ответил он.

Я представил картину и стал слушать внимательнее.

— Псина потом с Дуньки на Кузьку рванула, — уже сам рассказывал Ванюша. — Он же малой еще, дурной, не понимает, только фыркает. Я, значит, с вилами на нее. Псина развернулась, оскалилась зло ка-а-ак…

Ваня сглотнул.

— Прыгнула…. А я вилы вперед выставил, как Семен Феофанович показывал, когда про пику нам рассказывал. Собака сама на зубья и налетела. Тяжелая такая, руки едва не вывернуло. Но я кое-как сдюжил. Она сначала еще рычала, потом трепыхнулась несколько раз, да и затихла.

— Страшно было? — спросил Туров. — Отчего ты-то не убежал?

— Страшно, конечно, Семен Феофанович. Да некуда было бежать, — сказал Ванька. — За мной же Кузька стоял, а он глупый еще. Неужто я друга в такой беде брошу?

— Любо, — улыбнулся Туров. — Это по-нашему. Сам погибай, а друга выручай. Настоящий казак растет у тебя, Татьяна Дмитриевна.

Тетерева поймала взгляд Феофановича, и щеки ее слегка налились румянцем. А я только теперь приметил этих двоих. Вернее то, как они переглядываются за столом.

Туров, конечно, лет на пятнадцать-двадцать постарше будет, но еще крепок. В переходе через перевал я в этом убедился. А может, и шашка родовая силы дает. О том у нас с ним как-то разговор был.

— Никого не покусала, и слава Богу, — сказал я. — А ты, Ваня, и правда настоящий герой.

Ванюша опять покраснел, но похвалой был очень доволен.

— Еще, пока вас черти, где-то носили, новости в станице появились, Гриша, — крякнул дедушка.

Я вопросительно поднял бровь.

— На выселках спор у нас по земле вышел, — вступил Михалыч. — Не то, чтобы спор, конечно. Бумага пришла из Ставрополя, а по ней землю ту отвели двадцати приезжим семьям. Не казакам, иногородним из центральных губерний.

— Где именно отвели? — спросил я.

— За твоими выселками, Семен Феофанович, — повернулся дед к Турову, — ближе к балке. Не у самого твоего хозяйства, но близко. Земля пустая, да по бумагам, оказывается, она к станичной вовсе не относится. А мы ее уж сколько лет своей считали: и скот пасли, и сено при нужде косили.

— Чиновник с бумагами приезжал, все как положено, еще до прибытия иногородних, — продолжил Михалыч. — Почитай сразу как вы уехали. Гаврила Трофимович с ним спорил, да куда там. А потом уж и они прибыли одним большим обозом.

— И эти иногородние уже здесь неподалеку живут?

— Двадцать семей уже живут. Но самое худое, что это только первые. Атаман сказал, в следующем году еще пришлют. Эти-то бывшие крепостные, покуда ведут себя смирно, не буянят. Мужики кланяются, бабы крестятся. Но все равно нашим станичникам оно не по нраву, — сказал дед, отпив из кружки узвару.

— Сидеть будут под нашей охраной, а служить не станут, — добавил он. — Не казаки чай. Им только землю пахать да положенные подати платить велено. Гражданского ведомства касательство имеют. Что ж с них взять.

Для меня иногородние были обычными людьми. Переселенцы, которые сюда подались, видать, не от хорошей жизни. Вон и Аленка с Машкой из-под Воронежа примерно так сюда попали больше года назад.

Но для родовых казаков все выглядело иначе. Землю эту они исконно своей почитали, и теперь у многих в голове не укладывалось, что она может оказаться чужой по бумаге.

— Веры-то хоть православной? — уточнил я.

— Православные, — ответила Татьяна Дмитриевна. — В церковь уже ходили, я видала. Да и отец Василий, кажись, такому пополнению паствы даже доволен.

— Доволен, доволен, — подтвердил дед. — Я давеча гуторил с ним. Говорит, крестьяне дремучи в своих заблуждениях и ересях, однако Бога боятся еще пуще казаков.

Следующие два дня прошли в хозяйственных делах. Снаряжение перебирали, оружие чистили, лошадей перековали. Да и по дому накопилось немало. Оба дня перед сном я едва сапоги стаскивал.

Разговор про иногородних засел у меня в голове и никак не отпускал. Вот и решил прокатиться один, глянуть, может, познакомиться. Заодно на обратном пути к Турову заскочу. Да и в дороге хотелось немного одному побыть, признаться. После возвращения покоя почти не было. Сплошное вавилонское столпотворение.

Поехал в этот раз на Сапсане, который был этому безмерно рад. Хотя при нашей первой встрече после расставания фыркал на меня так, будто выговаривал свое «фи» за то, что не брал его в поход.

От выселков Турова я повернул дальше, к балке, и уже скоро издали увидел дымки от печных труб. Не меньше десятка.

Хаты, конечно, у них отличаются от станичных. У нас ведь двор ко двору, плетни высокие опят же, добротные ворота и много чего еще. А тут сразу видно, что приехали они из дальних краев.

Да и достроиться толком не успели. Хаты свежие, еще не просохшие, а время для стройки выбрали худое. Им бы хоть на месяц, а то и два пораньше успеть. Сейчас ведь уже октябрьские дожди да холод. Саману-то надо успеть высохнуть до зимы. Вот они и стараются изо всех сил: в двух местах спешно крыши застилают соломой.

Я проехал мимо недостроенного дома, как вдруг услышал доносившуюся из-за поворота бранную ругань. И крики такие, словно кто-то кого-то тут убивать собрался.