Глава 5 · Возвращение домой

Мы двигались в сторону аула Дауров.

Наконец-то рассвело, и жуткая ночь, о которой забыть будет непросто, осталась позади. Предрассветный туман, заполнивший все низины и сильно замедливший нас, слава Богу, уже рассеялся.

Телега с ранеными и убитыми скрипела всё сильнее. Оставалось надеяться, что она дотянет до аула. Иначе придётся перегружать тела на заводных. Свободных, конечно, хватало, черкесский табун в той бойне не пострадал, да и наши карачаевки были в порядке. Только тяжелораненых так довезти будет непросто.

Бажецук ехала рядом. Время от времени спешивалась, проверяла повязки Остапа. Делала всё быстро, молча и без лишних эмоций, но видно было, что черкешенка умаялась.

Я с Остапом больше не говорил. Семён Феофанович несколько раз поглядывал на меня, будто хотел что-то сказать, но помалкивал. И правильно делал. Слова сейчас были лишними.

С одной стороны, я понимал, почему Остап так поступил. Рубанский прижал его через Азовское войско, через родню, можно сказать, надавил. Не свою шкуру Ворон, выходит, спасал. За своих бился так, как разумел. Как бы я в таком случае поступил тоже не скажу.

Только легче от этого не становилось.

Он ведь, паразит, все равно получается, что заманил нас в ловушку. Меня, Турова, Дежневых, Грекова. Всех, у кого звериные шашки при себе. Да ещё Бажецук туда же подтянул, хотя вроде любил её без памяти.

Пусть потом передумал, бросился на Солодова и собрался жизнью оплатить свой позор. Но раскаялся он уже поздно. Предательство, как ни крути, было.

А потому… Бог ему судья. Я же покуда простить не мог.

До полудня мы шли почти без остановок. Дорога петляла, то поднимаясь, то уходя вниз. Хан кружил над округой, время от времени уходил вперёд и возвращался. Опасности рядом он не замечал, но я всё равно не расслаблялся. Особенно после такой ночи.

Остап по дороге ещё дважды приходил в себя. В первый раз просто открыл глаз, мутно уставился в небо и прошептал:

— Лисичка…

Бажецук склонилась к нему и что-то ответила по-черкесски. Губы Ворона дрогнули, будто он хотел улыбнуться, но сил не хватило.

Во второй раз он очнулся ближе к полудню. Долго смотрел на меня единственным глазом. Я чувствовал этот взгляд, но не обернулся.

Наконец тропа вывела нас на каменистый выступ. Внизу открылась долина, а в ней аул Дауров. Сакли жались к склону, над крышами тянулись тонкие струйки дыма. Горцы возле домов отсюда казались маленькими точками.

Бажецук подняла руку, останавливая нас.

— Дальше вам нельзя, — сказала она.

— Знаю, — ответил ей.

Мы остановились в стороне от дороги, за россыпью крупных камней. Место удобное: и аул видно, и с тропы нас не сразу заметишь.

Глянул на Остапа. Он пока оставался в сознании, бледный, но живой. Я постоял немного, потом всё-таки подошёл попрощаться. Ворон повернул ко мне единственный глаз.

— Ну что, казачонок… — прохрипел он. — Пришли, стало быть?

Он сглотнул, а я достал из-за пазухи воронью свистульку.

— Держи. Мне она ни к чему, а тебе теперь, выходит, может сгодиться, раз шашки с тобой.

Я положил свистульку ему на грудь и добавил:

— Только аккуратней с ней. Насколько знаю, одного казака она уже сгубила. Его шашка не признала, та самая, что тебе на базаре в Прохладной подвернулась. Потому вороньё его насмерть заклевало.

— Мне бы сейчас и самому где-нибудь в канаве лежать.… — Остап прикрыл глаз. — Чтоб тоже вороньё клевало.

Я промолчал, но утешать его не стал. Не заслужил он утешения. Пусть помучается стыдом да раскаянием. Может, хоть что-то в нём поменяется в лучшую сторону.

Я уже собирался отойти, потом вспомнил еще кое о чем, остановился. Полез за пазуху и достал сложенный плотный лист, тот самый, что ночью снял с трупа Солодова.

— Это тоже тебе, — я вложил лист Ворону в руку.

Остап глядел непонимающе.

— Твоё помилование, — пояснил я. — С трупа Солодова снял. Если выживешь и надумаешь за ум взяться, оно тебе пригодится. Бумага настоящая, с печатью и серьёзной подписью. Ну а пока судьба так сложилась, что нам с тобой дальше не по пути.

Остап молчал и дышал тяжело, со свистом. Потом сжал бумагу чуть крепче и грустно сказал:

— Понимаю… Прощай, Гриша. И прости меня, если сможешь.

Я не сумел ответить и промолчал.

Бажецук слышала весь наш разговор. Наблюдала, но не вмешивалась. Потом быстро отвернулась.

— Мурат! — позвала она.

Юноша, которого ночью приложил Ленька, стоял рядом с лошадьми. Видок у него был так себе, но на ногах держался. Он подошёл к Лисичке, и та коротко сказала ему что-то по-черкесски, указав на телегу.

Ее пришлось подтолкнуть нам с парнями. Колесо угодило в выбоину и никак не хотело выходить. Ось жалобно заскрипела, и телега медленно покатилась вниз, к аулу. За ней потянулись лошади, фыркая и осторожно переступая по камням. Мурат шёл сбоку, следил за животными.

Мы стояли и смотрели, пока они не удалились шагов на сто.

— Не нравится мне это, — негромко сказал Данила.

— Мне тоже не особо. Но другого выхода нет. Припасы нужны и проводник, — ответил я. — Ждём и наблюдаем, благо аул Дауров отсюда как на ладони. Лошадей рассёдлывать не будем. Мало ли чем там у Лисички закончится.

Хан сел на камень неподалёку, потянулся и щёлкнул клювом. Тоже умотался, бедолага. Я достал кусок мяса и протянул ему.

— Потерпи, дружище. Надеюсь, скоро уж до дому доберёмся. Давай лопай и в разведку. Гляди, что там в ауле творится.

Сам присел за камнем и посмотрел вниз. Телега уже почти добралась до первых домов. Навстречу ей бежали мальчишки. Вскоре в ауле началось движение.

Если сюда рванёт отряд, мы хотя бы успеем уйти подальше. Место Лисичка и правда хорошее подобрала.

Прошло, наверное, часа два или чуть больше. Я несколько раз глазами Хана наблюдал за происходящим у Дауров. Заодно на всякий случай разведал путь отступления.

Сначала у телеги началась возня. Похоже, женщины стали причитать. Потом раненых начали сносить в одно место, покойников в другое. Отдельные вопли долетали даже до нашей стоянки, хотя разобрать слов было нельзя.

Семён Феофанович сидел чуть выше, за камнем, и следил за тропой. Ленька молчал, прижавшись плечом к валуну. Дежневы караулили наших лошадей, но тоже были настороже.

И тут в толпе горцев началась какая-то возня. Человек двадцать их там собралось что ли. Половина бросилась к коням, и я аж напрягся. Подумал, сейчас придётся в бой с ними вступать.

— Похоже, к нам, — сказал Леня.

— Вижу. Пока не дёргаемся, — ответил я.

Но тут из дома вышла Бажецук. Лисичка встала перед ними и заговорила, с напором, резко жестикулируя. Голоса я не слышал, но даже отсюда чувствовал эмоции.

Потом рядом с ней появился Мурат. Бажецук сказала ещё что-то, и всадники стали спешиваться. Потом потихоньку разошлись.

— Пока пронесло, кажись, — выдохнул я.

Примерно через полчаса Бажецук с Муратом выехали из аула. С ними шла гружёная вьючная лошадка. Черкешенка ехала впереди, Мурат держался чуть сзади и вёл вьючную в поводу.

Наконец они добрались до нас. Лисичка остановилась шагах в десяти, сначала внимательно посмотрела на меня, а потом резко соскочила на землю.

— Из колодца тело Батмира вытащили, — сказала она без всякого приветствия.

— Понял… — кивнул я, не зная, что тут добавить.

— Нет, ничего ты не понял, — резко и со злостью ответила она. — Наши воины хотели ехать сюда и убить вас.

Данила рядом едва заметно сдвинулся, но я поднял ладонь.

— Почему не поехали? — спросил я, стараясь говорить ровно.

Бажецук недобро усмехнулась.

— Потому как я слово дала. Сказала, что вы уйдёте живыми. И ещё потому, — продолжила она, — что Остап мне всё рассказал.

— Про что?

— Признался, что Батмира убил он, а не ты. А ты вообще не при чем и даже его осуждать пытался.

Вот ведь Ворон. Хрен вообще разберешь, добрый ты или злой, честный или лживый, благородный или подлый. Здесь даже черт голову сломит.

— Если бы он не был так плох, — продолжала Бажецук, — ему пришлось бы расплачиваться за этот поступок собственной кровью. Правда, у него уже ее почти и не осталось, столько вытекло…

Она помолчала и добавила уже тише:

— Вдобавок Остап наш гость. И сейчас стоит у ворот загробного мира вместе с нашими сородичами, с которыми сражался плечом к плечу.

— Как думаешь, выживет?

— Пока жив, — сказала она без всякого выражения. — Наши женщины за ним присмотрят. Дальше отец решать станет, если Остап выживет. А сейчас его жизнь в руках богов.

Я машинально отметил этих «богов» и «врата загробного мира». Похоже, Лисичка, в отличие от большинства своих сородичей-мусульман, верила не в Аллаха, а в старых адыгских богов. Язычница, одним словом. Да кого только здесь, на Кавказе, не встретишь.

— Свадьбы, конечно, теперь никакой не будет. После всего случившегося об этом и речи идти не может.

Я лишь пожал плечами, а Бажецук кивнула на вьючную лошадь.

— Там припасы для вас: лепёшки, сыр, сушёное мясо, соль. В бурдюках вода. Ещё немного трав собрали, могут пригодиться в дороге.

— Благодарствую, — приложил я руку к груди.

— Не благодари, Гриша. Я слово своё держу.

Мурат тем временем стоял рядом с лошадью и молча смотрел на нас. Несколько раз я заметил, как он задерживает взгляд на Грекове.

— Мурат поведёт вас.

Я глянул на Леньку, потом снова на черкесского юношу.

— Он точно готов нам помогать? А то если отомстить удумал, заведёт нас куда-нибудь…

— Не держит он зла. — Бажецук устало улыбнулась. — Наоборот даже, благодарен твоему Леньке.

— Благодарен? — удивился я.

Ленька, слышавший это, аж глаза выпучил.

Бажецук что-то сказала Мурату по-черкесски. Тот ответил, не сводя взгляда с Леньки. Потом приложил руку к груди и чуть склонил голову.

— Он говорит, что твой Ленька хороший человек, — перевела Бажецук. — Потому что не убил его.

Греков смутился.

— Мурат говорит, что будь он сам на его месте, то заколол бы охранника кинжалом, чтобы не поднял шум. А Ленька оставил ему жизнь. И за это Мурат ему благодарен.

Мурат снова что-то сказал, показывая рукой на горы.

— Только по-русски он совсем не говорит, — добавила Бажецук. — Но зато тропы знает хорошо. Такие тропы, где вас не будут ждать никакие засады. Если он попросит спешиться, спешивайтесь. Если велит молчать, молчите. Будете слушать — доберётесь в свою Волынскую благополучно.

— Добре, — сказал я. — Надеюсь, будет всё именно так. А там как Бог даст.

Я уже хотел махнуть своим, чтобы седлались, но не удержался. Спросил то, что давно вертелось на языке. Слишком много между нами было недосказанного.

— Скажи, Бажецук, что ты дальше делать-то станешь? С русскими воевать продолжишь?

Лисичка пожала плечами и задумалась.

— А как? Надежда была на обоз, — глухо сказала она. — На оружие, пушку, припасы. А теперь уже не на что надеяться.

Она посмотрела вниз, на аул, и продолжила:

— Те, кто сидит в ауле безвылазно, могут думать, что мы сильные и всех одолеем. А я уже повидала мир за пределами аула. Видела, что такое русская армия и знаю, что она умеет. Так что если родичи моё слово будут слушать, я это и скажу. Пусть лучше мой род живёт под чужим солнцем, чем весь сгинет в этой войне. Предложу к Османам уходить.

Я вздохнул сочувственно. Да, выбор непростой, но и вправду лучший, чем помереть в бессмысленной войне.

— Даст Бог, может когда свидимся, — сказал я напоследок.

Бажецук безразлично пожала плечами на мою вежливость. Понимала, что видеться нам больше незачем.

— И последнее, Бажецук. Еще об одном спросить тебя хотел. Скажи, откуда у тебя лисья шашка?

Она улыбнулась хитро, прямо как лиса из сказки.

— Не смеши, Гриша. Вот у кого-кого, но у меня она по древнему праву. Это дар истинных богов этой земли. Неважно, что в былые времена этот клинок был другой формы, а теперь выглядит как шашка. Главное — душа этого оружия. И душа у нас с ним общая.

Я молча смотрел на неё и ждал, будет ли хоть какая-то конкретика или только эти красивые, но пустые слова. Бажецук уловила мой взгляд, и усмешка сползла с её лица. Поколебавшись, все-таки соизволила рассказать:

— Когда я была маленькой девочкой, заблудилась в лесу. На второй день блужданий встретила чёрную лису. Она не только спасла меня, но и привела на поляну среди древних камней. Там и ждала меня моя шашка.

— То есть тебе никто из предков её не передавал? Ты первая носительница?

— Я уже дала тебе ответ.

— Угу… — я кивнул, задумавшись. — Та поляна, где стоят разные каменные звери? Это там у вас с Остапом было условленное место? Оттуда ты забирала его шашки?

— Я уже дала ответ, — ещё раз повторила Бажецук. Развернулась и ударом пяток приказала коню идти обратно в аул.

А нам ничего другого не оставалось, кроме как начать свой путь домой.

Мурат подтянул подпругу на своей лошади, проверил вьючную и рукой показал на тропу, уходившую в сторону гор. Судя по всему, возвращаться мы собирались другой дорогой. Да и закончился наш прошлый переход далеко от этих мест.

Черкес глянул на Леньку, приложил ладонь к груди и кивнул. Греков почесал затылок.

— Чего это он на меня всё смотрит-то?

— Дык понятно, — хмыкнул Данила. — Всё не нарадуется, что ты его сегодняшней ночью не прирезал. Нынче, выходит, вы друзья навек. Авось ещё и кунаками станете.

— Да ну тебя, — скривился Ленька.

— Хватит языками чесать. По коням, — махнул я рукой.

Мурат двинул первым. Не оглядывался, не объяснял, не пытался говорить с нами даже жестами. Просто вёл и делал то, что было ему велено.

И очень скоро стало ясно, что Бажецук насчёт него не соврала. А я убедился, что возвращаемся мы другим путём.

В этот раз мы забрались выше в горы гораздо быстрее. Высохшие клочья травы встречались всё реже. Ветер крепчал и забирался под складки одежды. Всё-таки осень вступала в свои права, а в горах это чувствовалось особенно.

Порой приходилось спешиваться и вести коней в поводу. Камни сыпались из-под копыт и сапог, а лошади фыркали недовольно. Мурат терпеливо ждал, пока мы подтянемся, и не гнал.

Первый день мы почти не говорили. Каждый сам переваривал то, что случилось за последнее время. Тут и кровавая баня, произошедшая при мутных обстоятельствах, и поступок Остапа, которого никто из нас, конечно, ожидать не мог.

На привале Феофанович подсел ко мне.

— Гложет, Гриша? — спросил он тихо.

— Есть такое. Всё никак из головы не выходит, мастер.

— Остап сам себе яму вырыл, братец. Мы-то уж тут вовсе ни при чём. А ты, по сути, ради него рванул в одиночку к Даурам, своей башкой рисковал. Да и до этого много для Ворона сделал.

— Знаю, Семён Феофанович.

Я посмотрел на огонь костра, который почти не давал дыма. Мы находились в небольшой расселине. Для стоянки её выбрал Мурат. Доброе место, тут почти совсем не задувало.

Всего дорога наша растянулась, считай, на две недели. Впрочем, я примерно так и предполагал.

Шли по горным тропам. Пришлось переправиться через несколько ручьёв и речушек побольше. Было два перевала, один из которых оказался таким паскудным, что даже карачаевки вымотались донельзя. А уж мерин Феофаныча вообще едва сдюжил. Турова на какое-то время даже пересадили на одну из карачаевок.

Снег встречался еще чаще, чем при прошлом переходе. Порывистый ветер нещадно сек в лицо мелкой крупой, заставляя кутаться в башлыки.

Хана я спрятал в кокон. Он, конечно, был не в восторге. Зато удалось переправить его живым и здоровым, а не спустить с гор обмороженную курицу.

Был и один серьёзный брод. Вода оказалась ледяной, течение бурным, хоть и не особо глубоко. Вьючную лошадку мы там чуть не потеряли. Сёма с Даней вовремя среагировали и удержали её за повод. А вот я окунулся почти по пояс, когда кинулся помогать. Зубы стучали так, хоть чечётку отплясывай. Но на берегу быстро сообразили костерок, чтобы согреться, да и запас сухой одежды имелся.

— Вот тебе и прогулочка, — выдохнул Семён, выливая воду из сапога.

— Не ной, братец кролик, — сказал я, сам зубами отстукивая дробь. — Глядишь, скоро уже дома будем.

— Ох, поскорей бы. Как там, интересно, наш Гришата с Васяткой, Дашка, Алёна, Машка… — стал перечислять Данила.

— Вот скоро и узнаем, — улыбнулся я.

Сам тоже вспомнил родных и то, как дед провожал нас в дорогу.

Ленька хмыкнул, а Мурат, видать, решил, что мы ругаемся. Подошёл, что-то сказал по-своему, достал из сумы сухую лепёшку и протянул Грекову.

— Во, — сказал Данила. — Видишь, Леня, заботится о тебе твой кунак.

Греков, уже откусивший лепёшку, чуть не подавился.

— В реку сейчас тебя обратно макну, балабол, — сделал сердитый вид он, а потом сам хохотнул и поблагодарил Мурата.

Даур, похоже, вёл нас, минуя большие тропы. Любые аулы мы обходили стороной. Дымки видели не раз: то внизу, то в каком-нибудь распадке, то за лесом. Но близко не подходили.

Пару раз Хан показывал вооружённых всадников, и мы уходили в сторону. Теряли время, зато избегали возможных стычек и лишней крови. Хватило её уже сполна.

Один раз наткнулись на кострище с ещё тёплыми углями. Рядом нашлись следы четырёх или пяти лошадей. Мурат присел, потрогал землю, потом резко поднялся и махнул нам назад. Спорить с ним мы не стали.

На двенадцатый день Мурат остановил нас на краю леса. Долго смотрел вперёд, потом повернулся ко мне и указал рукой на север. После этого приложил ладонь к груди, кивнул Леньке и стал отвязывать от вьючной лошади пустеющие перемётные сумы.

— Дальше не пойдёт, — сказал Туров. — Своё дело он сделал.

Мурат сказал что-то, потом указал на дорогу, на нас, на небо и снова на север. Мол, дальше сами дойдёте.

Я слез с Искры и подошёл к нему.

— Благодарствую, Мурат, — сказал я, прикладывая руку к груди. Потом достал из хранилища один из трофейных кинжалов, в добротных ножнах с серебряной чеканкой, и протянул Мурату рукоятью вперёд.

Он сперва нахмурился, перевёл взгляд на Леньку. Тот понял по-своему, кивнул и улыбнулся.

— Бери уж, чего там. Только меня потом им не прирежь, коли опять свидимся.

Мурат принял подарок и приложил его к груди. Потом подошёл к Грекову, положил ладонь ему на плечо и, прощаясь, что-то тихо сказал.

На том и расстались.

Мурат ушёл обратно в лес. Несколько раз оглянулся, а потом пропал меж стволов. Мы двинули домой.

Последние два дня места пошли знакомые, но расслабляться мы не спешили. Чем ближе дом, тем сильнее тянуло ускориться. Даже хотелось нестись вперёд без оглядки, как заигравшемуся мальчишке. И не только мне. Думаю, ежели бы не Туров, мы бы так и сделали.

А вот и последний пригорок, за которым уже должна показаться Волынская.

Я придержал коня и набрал полную грудь воздуха.

Парни тоже заволновались, предвкушая скорую встречу с домом.

Мы поднялись на пригорок. Октябрьский ветер ударил в лицо, а впереди показались крыши родной станицы, в которой мы не были уже больше месяца.