Глава 4 · Испытание Остапа

Несмотря на осознание того, что спасти Грекова, случись с ним беда, я не успею, бросать парня на произвол судьбы тоже было нельзя. Потому я ломанулся распрягать лошадь. Да уж, это был явно не молодецкий скакун, но выбирать не приходилось.

Постромки, как назло, затянулись мертвым узлом. Лошадь дергалась, косила глазом и норовила отскочить от телеги, будто во всей этой ночной мясорубке виноват был именно я.

— Стоять, зараза! — приказал я, держа ее под уздцы.

В горле все еще першило от порохового дыма, который никак не хотел рассеиваться. В нос шибал устойчивый запах крови и конского пота.

Резать постромки не хотелось, еще пригодятся. Но времени у меня не хватало просто критически, ведь Греков там один против Бажецук. Наплевав на «потом», я перехватил кинжал поудобнее, и тут вдруг со стороны леса донесся нарастающий топот копыт.

Упряжная всхрапнула и попыталась рвануться. Да куда там. Я шагнул за телегу, пригнувшись. И понял, что к нам несется в нашу сторону целый табун.

Черт побери, неужели Бажецук уже управилась с Грековым и возвращается за своими?

В руках у меня появилась шестизарядная винтовка Кольта, с которой за последние пару лет мы почти сроднились. Давно я ее не выгуливал. Видимо, сейчас самое время.

Если это Лисичка, подпущу ближе, иначе в темноте промахнуться раз плюнуть. А вот дать Бажецук приблизиться вплотную, на удар шашки, мне совсем не хотелось. В рукопашной чья из нас возьмет, еще большой вопрос.

Впереди мелькнул всадник, я задержал дыхание, сосредотачиваясь на прицеле. Потом из-за плеча этой темной фигуры вынырнул второй человеческий силуэт. Еще один горец?

Палец лежал на спусковом крючке, но я медлил, не будучи уверенным, кто впереди.

— Гриша? Ты тут? — прокричал вдруг один из всадников.

Это был голос Леньки!

Я едва не выругался вслух. Ведь чуть не стрельнул в него! Слава Богу, чутье не позволило, задержал палец в последний миг.

— Тут я! — радостно прокричал в ответ. — Не лети дуром, осади табун!

Первый всадник резко поднял руку, и табун сразу начал сбиваться в кучу. Несколько лошадей отошли в сторону, недовольно фыркая и переступая с ноги на ногу.

Через несколько мгновений я уже разглядел Леньку. Сидел он на чужой лошаденке, весь в пыли, с расцарапанной щекой и выпученными глазами.

А рядом с ним красовалась в седле Бажецук собственной персоной. Башлык съехал ей на плечи, волосы выбились из-под папахи. В руке она держала поводья двух лошадей.

Немало уже зная о коварстве этой девицы, винтовку я не опустил.

— Ленька, живой? — спросил у Грекова.

— Живой, — хрипло ответил тот. — Не стреляй, Гриша. Она… она сейчас нам не враг.

— Это ты сам решил или тебе кто подсказал?

Ленька сглотнул и покосился на черкешенку.

— Твой мальчик жив, — сказала она. Акцент практически не слышался, по-русски она говорила отлично. — Потому что мой родич тоже жив.

— Какой еще твой родич?

— Тот, что коней сторожил.

Я перевел взгляд на Леньку, и тот пожал плечами.

— Я рукоятью по маковке сзади приложил.

— Не насмерть, — удовлетворенно кивнула Бажецук. — Я осмотрела, когда он очнется, будет ругаться и ходить криво день-другой, но жить будет.

Ленька, выходит, не убил часового, а просто вырубил. И потому Бажецук его резать не стала, хоть и могла. Договорилась миром. Типа отдавай табун, моим людям кони нужны сейчас, как никогда. И сам жив останешься, и другу своему поможешь, если сейчас со мной поскачешь. Вот Ленька и согласился. И правильно сделал, кстати.

— Почему пощадила? С чего такая милость? — после всего, что узнал о ней, я все-таки не мог так вот сходу довериться Лисе.

— Он не убил даура, потому и я не убила его, — небрежно пожала плечами Бажецук.

Как будто сообщила что-то само собой разумеющееся. Да уж, миролюбивая гуманистка… Знаю я, как она над казаками издевалась, по сути-то вообще без причины. Просто повыпендриваться перед своими людьми хотела, авторитет свой поднять.

— И ты, Леня, ей так просто поверил?

— Не сразу, — буркнул Греков. — Она еще сказала, что настоящие шашки Остапа у нее, а Солодову она подделки отдать хотела.

Выходит, моя догадка оказалась верной. Бажецук уловила мой взгляд и усмехнулась.

— Прокурор Солодов думал, что умный. Остап тоже думал… Мужчины часто так думают.

— А ты, стало быть, оказалась умнее всех?

Она в ответ просто звонко рассмеялась, как самая обычная юная девка. Но смех ее прервался, когда среди стонов раненых Лисичка расслышала знакомый голос.

Бажецук вгляделась в темноту.

— Остап жив? — сразу стала серьезной она.

— Жив покуда. Еще дышит, но не знаю, сколько еще протянет. Выглядит совсем плохо…

На лице ее ничего не изменилось, но я заметил, как рука сильнее сжала повод.

— Он дурной, — тихо сказала она.

— Это я уже давно приметил.

— Но смелый.

Я кивнул. С этим тоже не поспоришь.

Бажецук, спешившись, пошла к Остапу. А Ленька подбежал ко мне. Видно, хотел что-то сказать, но не знал, с чего начать.

— Цел? — спросил я.

Послышались приближающиеся шаги и ругань на черкесском. В нашу сторону, держась одной рукой за затылок, ковылял горец, который сторожил лошадей и которого давеча приложил Леня.

Мы повернулись, наблюдая за его приближением, а Греков тем временем сказал:

— Цел, вот только плечо ушиб. Гриша, я ведь и правда думал, что того джигита наглухо.

— Не прибил, и слава Богу. Иначе могли бы с тобой уже и не разговаривать.

— Думаешь, она б со мной справилась, — Ленька, как и любой пацан, не хотел признать, что мог проиграть бабе.

— Поверь, лучше не проверять. Хорошо, что обошлось. И ты молодец, что сам не нарывался, а её послушал.

Подумалось, что Бажецук на поверку оказалась человеком не совсем уж конченым, как я уж начал про нее думать. Да, казаков порубила считай ни за что. Но тут надо понимать, кто для нее «свой». Это была абсолютно ненужная жестокость по отношению к врагам. Но по крайней мере, она никого не предавала, насколько я знаю. Даже женишка своего, получается, не предавала, так как не его шашки менять повезла, а поддельные. Впрочем, женишка-то, судя по всему, уже несостоявшегося.

— Леня, — сказал я. — Коней придержи и за горцем пригляди. Вроде ничего отчудить не должен, но мало ли.

— Сделаю, — ответил Ленька.

Я подошел к телеге и осмотрелся вокруг. Нашел среди прочих тело прокурора. Солодов лежал на боку, подвернув под себя руку. Угрызений совести от его убийства я никаких не испытывал. Павел Игнатьевич был редкой сволочью даже по местным меркам.

Я приблизился, присел на одно колено и приложил пальцы к его шее. Смысла в том не было, но вот привычка…

— Добегался, ваше благородие.

Принялся обыскивать Солодова. Сначала забрал револьвер, из которого он успел пальнуть в Остапа. Потом прошелся по карманам. Часы, небольшой кошель, портсигар, перочинный нож. Пачка каких-то записок, сложенных вчетверо.

Все не то.

Я обшарил внутренний карман сюртука. Пальцы наткнулись на плотную кожу.

— Ну-ка, что ты тут у сердца таскаешь…

Небольшой кожаный чехол для документов с застежкой был скользкий от крови. Сначала я вытер его о жухлую траву, а потом и о сюртук Павла Игнатьевича.

Внутри лежало несколько бумаг. Две какие-то расписки, письмо без подписи, короткий список с именами и суммами, навроде таблицы. А вот и плотный лист с гербовой печатью, сложенный вдвое.

Развернул его осторожно. Света от луны не хватало для чтения, но имя Остапа я разглядел. Поднапрягшись, разобрал и остальное.

Это было помилование для нашего азовца, подписанное самим князем Барятинским, главой всего Кавказа. Я даже замер на несколько секунд, не веря своим глазам. Получается, Рубанский действительно выхлопотал на самом верху настоящее помилование с печатью и очень серьезной подписью. Выходит, Солодов не блефовал. По крайней мере, в этом.

Впрочем, чему удивляться? Для Рубанского, при его-то связях, подобная бумажка — сущая ерунда. Если взамен помилования Ворон обещал ему помочь заполучить целую партию звериных шашек, ради такого граф уж точно постарался бы. Только за последний год он в их поисках несколько раз мог крепко подставиться. А тут получил шанс выйти на все клинки сразу и забрать их по-простому, без хитрых махинаций. Ловушка захлопывается, свидетелей почти нет. А Солодов победную реляцию над даурами составил бы как надо, тут к гадалке не ходи.

— Вот ведь паскуды…

Бумагу я сложил и убрал обратно в чехол. Потом вместе с найденными у Солодова вещами переместил все это в мой сундук-хранилище.

Снова глянул в сторону Остапа. Тот все еще был живой. Стонал, пока Бажецук занималась его перевязкой.

Я еще не успел толком выпрямиться, когда Хан дернулся и подал мне сигнал. Перехватил винтовку, готовясь открыть огонь по новым гостям, но, слава Богу, услышал условный свист. Это наши. Потом второй. Да, точно наши.

Из темноты вышел Туров с винтовкой в руках и платком на лице, как ковбой на Диком Западе. За ним шли братья Дежневы, тоже держа винтовки так, чтобы при необходимости сразу вступить в бой.

Увидев телегу, трупы возле них и Бажецук, склонившуюся над Остапом, Туров только крякнул.

— Пошумели вы тута знатно.

— Есть такое, мастер, — недовольно кривя рожу, ответил я.

Семен Дежнев первым заметил Леньку и шагнул к нему.

— Цел, Леня?

— Угу, — отозвался тот устало. — Почитай полностью.

Я быстро рассказал Турову, что приключилось. Про поддельные шашки, про Солодова, про засаду в телегах. Про то, как Остап рванул с фальшивыми клинками в мясорубку, да еще и с простреленной прокурором ногой. Про бумаги упомянул вскользь, детали разжевывать не стал. Позже, в тишине, обсудим.

Туров слушал молча, только желваки ходили. Когда я рассказал, что Солодов привел сюда людей не столько за горцами, сколько за нашими шашками, он сплюнул в траву.

— Вот же ж паскуда!

— Это да. Но отбегался уже, как видишь, больше никому не напаскудит. А у вас-то что было?

Туров оглянулся на братьев.

— Когда началась пальба, двое обратно рванули, как раз мимо нас неслись. Один, почитай, на нас и вылетел, сразу взяли. А второму коня подстрелили, так через голову перелетел, приложился, но шею, благо, не свернул.

— Оба живые, получается?

— Побегают еще, голубчики! — усмехнулся Семен Феофанович. — Тот, что упал с коня, правда, всю дорогу нутро на землю выворачивал.

— Сотряс, что ли?

— Кого сотряс? — выпучил глаза Туров.

— Ой, Семен Феофанович, не обращай внимания. Дальше-то что?

— А то, что сами они толком не понимали, куда попали. Им велено было быть при обозе, ждать знака и бить горцев, когда прокурор команду даст. Я так вокруг да около походил, напрямую не спрашивая. Короче, про нас, Остапа и шашки им ничего не известно. Просто должны были изобразить торговцев оружием, ну и отряд дауров перебить.

Данила хмуро кивнул.

— Один, правда, все твердил: мол, я так и знал, так и знал! А чего он знал, мы и не поняли. Ушибленный на всю голову был, видать.

Туров понизил голос:

— Вот тогда и стало ясно, что дело худое вышло. Я понял, что толку от таких языков — шиш с маслом, одни хлопоты. Так что когда остальные с телегой назад пошли, мы посидели немножко, потом этих двух бедолаг тоже отпустили вслед за прочими.

— Рискованно, — задумчиво сказал я.

— А то я не знаю? — усмехнулся Туров. — Потому отпустили не сразу, а с задержкой. И кроме того, рожи-то у нас закрыты были, да еще и темень вдобавок. Это здесь на поляне хоть что-то видать из-за луны, а там деревья выше, так вообще хоть глаз выколи.

Надеюсь, Туров прав и нас никто не сможет вычислить. Не хватало только получить проблемы с законом из-за случайной нелепой ошибки. По сути, мы ведь сорвали военную операцию против дауров. Не важно, что прокурор сам оказался паскудой и играл в игру Рубанского. По факту была засада, замаскированная под обоз, был жестокий бой, убитых хоть отбавляй. Но непонятно откуда взявшаяся «третья сила» внесла сумятицу в спланированный расклад. Короче, вопросы, одни вопросы….

Хорошо, что Солодов уже не сможет доложить наверх. Как и жандармский офицер, что был при нем. А уцелевшие их люди хрен что смогут внятно объяснить. Ну да, устроили засаду, но горцы оказались готовы и дали отпор. Потом все смешалось, началась бойня, кому-то свезло выбраться, кто-то сгинул. Кончилось, можно сказать, ничьей. А про самое главное, на кой ляд Рубанскому и Солодову на самом деле понадобилась эта ночная встреча, никто из них и ведать не ведал.

— Добре, черт с ними, — сказал я, отогнав эти мысли. — Хорош лясы точить. Времени, как всегда, в обрез. Но раз уж мы пока не можем возвращаться той дорогой, куда русские ушли, то придется снова не в ту в сторону двигать. Так что давай-ка поможем погрузить на телегу раненых да убитых горцев.

Идея помогать горцам не слишком-то пришлась нашим по нраву, но спорить со мной не стали.

Сначала мы вытащили телегу на дорогу и проверили ее. Покосившееся колесо поправить пришлось. Кажись, еще может службу сослужить, правда, недолгую. Двух лошадей опять впрягли в нее. Хорошо, что я не успел постромки покоцать.

Начали таскать тела и укладывать. Дело, надо сказать, не из приятных. Руки быстро измазались в крови. Ветерок поднялся и разогнал дым, но густой и тяжелый запах крови все равно висел в воздухе.

Приковылявший даур помощником оказался так себе. Он держался за затылок и нет-нет да сверлил Леньку взглядом, будто уже планировал, как будет мстить.

Но Ленька после случившегося уже пришел в себя и особого внимания на него не обращал.

Бажецук заметила взгляд земляка и резко сказала ему что-то по-черкесски. Джигит вспыхнул, вскинулся было, но тут же осекся. Голос у Лисички был такой, что спорить с ней сейчас даже я бы не стал.

— Он помогать будет, — сказала она по-русски. — И не станет глупостей делать.

— Добре, — буркнул я. — Их и без того уже наделали в избытке.

Горец посмотрел исподлобья, потом молча пошел к телеге и стал помогать. Тяжелораненых дауров мы грузили осторожно. Один был без сознания, только хрипел. В груди у него булькало, по всему видать, не жилец. Второй несколько раз пытался что-то сказать, но выходило лишь сипение. Бажецук то и дело наклонялась к ним, слушала, отвечала довольно строго, без эмоций.

Мертвых укладывали рядом, с другой стороны телеги.

Данила, обычно стойкий и не склонный к лишним чувствам, после шестого перетащенного тела побледнел.

— Ты как? — спросил я его.

— Держусь покуда, — ответил он и сглотнул. — Просто… не…

— Понял. Давай, Даня, немного осталось.

Он кивнул, и мы перешли к павшим русским. Их уложили рядком чуть в стороне и аккуратно накрыли большой холстиной, которая раньше служила укрытием «секретного груза». Кем они были на самом деле: ряжеными в черкески жандармами или настоящими казаками, так и осталось для нас загадкой. А проводить более пристальную экспертизу не возникало никакого желания.

Туров остановился и вздохнул. Я подошел и положил руку ему на плечо.

— Я с ними условился, что тела заберут поутру. Семен Феофанович, что уж теперь поделать-то.

— А ежели зверье прежде найдет?

— До рассвета недолго осталось.

Я оглянулся вокруг, пытаясь понять, что правильнее сделать дальше, и поймал взгляд Бажецук. Она шла ко мне, глядя прямо в глаза. Было такое чувство, будто эта Лиса читает мои мысли.

— Вам пока нельзя к своим, — сказала она, подойдя ближе. — Отступившие русские ждут на дороге, чтоб забрать тела. Они вас быстро опознают. Потому возвращайтесь со мной в наш аул. Вы помогли нам отбиться, потому будете почетными гостями, а не пленниками, даю слово.

Я вздохнул. Предложение зайти в аул к Даурам было вполне разумным. Там укрыться, взять припасы, потом думать, как выбираться. Все складно, если забыть про одну маленькую деталь. Из аула дауров мы сбежали ночью вместе с Остапом, нарушив законы гостеприимства. А еще там, в колодце, лежал Батмир. Убитый, конечно, не мной, но легче от этого не становилось.

— Не могу, — сказал я.

Бажецук внимательно посмотрела на меня.

— Почему?

— Потому что я уже был гостем у дауров, но ушел ночью тайком, не попрощавшись, вместе с Остапом. По вашим законам плохо поступил.

Она молчала.

— Нельзя мне туда возвращаться, — добавил я. — Не сейчас, по крайней мере.

Лисичка чуть сузила глаза, поняв, что я еще что-то недоговариваю. Умная, зараза. Но копать глубже не стала.

— Я могу вам чем-то помочь? — просто спросила она.

— Если считаешь, что чем-то мне обязана, то приведи пару вьючных лошадей с припасами. И проводника, который сможет провести нас через горы, минуя линию русских укреплений. Раз уж снова начался очередной виток войны, нам лучше идти там, где нас, по крайней мере, ждать не будут. К тому же по перевалам мы и сюда добрались, так что, думаю, и нынче сдюжим.

— Я дам лошадей, припасы и проводника, — сказала она. — Пока мы пойдем вместе, а неподалеку от аула меня подождете, раз не хотите входить. Я покажу место, подходящее для стоянки. Я вернусь к вам с припасами и проводником.

Тут Бажецук глянула на Остапа, лежавшего в телеге. Шагнула к нему, приложила ухо к груди и долго слушала. Я уж решил было, что дело совсем плохо, кончился Ворон.

— Сердце бьется, — сообщила Лисичка. — Но слабо…

С каким-то задумчивым сомнением снова посмотрела на несостоявшегося женишка, а потом пошла к своей лошади. Достала из седельной сумы продолговатый сверток, перевязанный сыромятным ремешком. Я сразу понял, что в нем находится. Бажецук тем временем развязала ремешок и развернула ткань.

Настоящие вороньи шашки все это время были приторочены к седлу ее лошади. Вот еще одна причина, почему Бажецук кинулась за уведенным Ленькой табуном, вместо того, чтоб помогать даурам в безнадежном бою.

Бажецук вложила одну шашку Остапу в правую руку, вторую в левую. Пальцы у Ворона не слушались. Она сама согнула их на рукоятях и придержала.

Остап дернулся, было похоже на предсмертную судорогу, но потом его веки затрепыхались. Вернее, одно веко. Единственный глаз Остапа открылся.

Азовец захрипел, что-то невнятно выдавил, закашлялся кровью и попытался улыбнуться. В этот раз улыбка не получилась, лишь лицо неприятно скривилось.

— Неужто не сдох ишшо? — с сарказмом в свой адрес прохрипел Ворон. — Вот ведь живучая я гадина…

— Остап, давай поговорим откровенно, — предложил я. — Неведомо, сколько тебе жить осталось. Расскажи правду, облегчи душу.

— Да что тут рассказывать…

Он затих, и я уж подумал, что разговор закончился, так и не начавшись. Но через минуту-другую Остап снова заговорил:

— Рубанский обещал помилование, если принесу ему шашки. Я думал плюнуть ему в рожу, а он сказал, что если откажусь, то он вопрос с Азовским войском решит так, что я точно не обрадуюсь. Не знаю я, имеет ли он такие связи, чтоб влиять на государственные решения, но кто их там разберет в их кабинетах…

Остап снова взял передышку, а до меня дошло, что его предательство было, оказывается, не ради спасения собственной шкуры. Ему пришлось выбирать из двух зол, выбирая меньшее. Тоже нехорошо, однако… А как бы поступил я на его месте? Думаю, что тоже выбрал бы защиту близких мне людей. Не приведи Господь оказаться в такой ситуации. А Остапу было труднее, так как для него близкими были обе стороны. Но азовцы, конечно, роднее. Кровь все-таки.

— А прочие шашки звериные, мои да товарищей, случайно оказались в том же месте в тот же час, или это все-таки твой план? — прямо задал я вопрос в лоб.

— Не случайно, Гриша, не случайно. Каюсь, дурак я. Поздно дошло до меня, что я сделал, какое предательство учинил. Вот потому и решил сейчас в последний миг на Солодова броситься и сдохнуть, чтоб смыть свой позор. Но даже с этим не свезло, до сих пор живой…

Я молчал. Сказать было нечего. Кунаками мы стать не успели, а в отряд наш Остап как-то странно вступил. По сути, ситуация с его членством в отряде находилась в подвешенном состоянии. В прошлой жизни я бы назвал это «испытательным сроком». Только вот теперь ясно, что, несмотря на раскаяние, испытание это Остап не прошел.