Глава 12 · Зима близко

Бабье лето пришло поздно и неожиданно. Так же неожиданно к концу октября его сменили холода, а в ноябре уже ударили первые морозы.

Станица быстро преобразилась. Еще вчера грязь чавкала под ногами, а нынче за ночь землю прихватывало морозцем. Копыта лошадей и колеса телег со звоном ломали тонкую ледяную корку, будто стекло.

Во дворах копошились нахохленные куры, недовольные погодой не меньше людей. Собаки на ночь забивались в будки. А поутру в куренях и хатах топились печи, и над станицей висел сизый дымок, особенно когда не было ветра.

Зима подкрадывалась не спеша, и мы тоже зашевелились. Дровами занялись всерьез. Печей в нашем «прохоровском совхозе» теперь было не сосчитать, и каждую надо кормить. Вместе с отрядом поправляли поленицы, готовили все для колки дров, когда морозы возьмутся посильнее.

Конюшню на отрядном базу я обошел лично. Новая постройка показала себя отлично. Стены не повело, крыша не подтекала, в денниках сухо. Кабардинки наши стояли в тепле. Они и на вольном выпасе зиму пережить могут, порода такая, а тут у них почти санаторий, как в моей прошлой жизни.

Мирон, которого я случайно встретил, решил пройтись со мной. Оглядел свое творение и только хмыкнул.

— Я ж говорил, сладим. Не дворец, а гляди, Гриша, как гоже вышло!

— Любо, Мирон, благодарствую, — улыбнулся я.

Пришлые тоже успели до холодов завершить основные работы, так что мерзнуть не станут. Конечно, жить им эту зиму придется скученно, потому как хат на всех заложить не успели, да и не собирались все и сразу. Но, как говорится, в тесноте, да не в обиде.

Жизнь вошла в обычную колею. Утром усиленные тренировки, днем хозяйство, потом занятия с моими парнями. Казалось, все наконец-то устаканилось. Пока первым тревожным звоночком не прозвучал дедов кашель.

Поначалу я не придал значения. Ну кашлянул старик пару раз за столом, прикрыл рот кулаком, на вопросы отмахнулся. В его возрасте такое не редкость. Потом кашель стал глубже, будто из самой груди вырывался. Вот этот звук мне уже не понравился.

— Дедушка, тебе лечь надобно, — сказал я на третий день, когда он после приступа аж побледнел.

— Сам поди полежи, Гриша, — огрызнулся дед Игнат. — Мне покуда еще не время.

— Время не время, а кашель у тебя плохой.

— Не суетись, Гришка. Простыл малость, вот и все. Чаю с медом попью, и как рукой сымет.

Спорить с ним было гиблое дело, он упертый, как старый пень. Пелагея Колотова тоже пробовала на него насесть. Сготовила какой-то отвар, поставила перед ним чашку, велела пить горячим перед сном. Дед понюхал, скривился, будто ему помои поднесли.

— Пелагея, ты меня лечить или калечить решила?

— Пей, Игнатий Ерофеевич, — хохотнула она. — Да на печь полезай, спину погрей.

Дед выпил, но в постель все равно не лег. Еще два дня держался на ногах, хорохорился. Выходил во двор, проверял хозяйство, ворчал пуще прежнего. А потом однажды утром не поднялся.

Вот тогда мне стало по-настоящему страшно. Я зашел к нему в комнату и увидел, что дед лежит на боку, укрывшись тулупом. Лицо серое, губы сухие. Дышит тяжело, с сипением, даже прислушиваться не надо.

— Дедушка, ты как? — тихо позвал я.

— Чего шепчешь? Не помер покуда! — Он приоткрыл глаза и закашлялся.

— Вот именно что покуда, — буркнул я, садясь на край кровати. — Шутки кончились. Лежи и вскакивать не вздумай.

Он не ответил. Видать, тяжко было даже огрызаться.

Я заварил ему сушеной малины с медом, добавил разных травок, остудил и напоил старика. Почитай, с ложечки пришлось.

Когда сидел рядом, глядя на его вздымающуюся грудь и слушая неровное сипение, меня вдруг накрыло. В памяти всплыл совсем другой дед. Не Игнат Ерофеевич, а тот незнакомый старик из моей прошлой жизни. Его сухая рука на моем запястье. Ключ на шнурке. Старый сундук и шашка в ветхой холстине.

«Кровь!» — прохрипел он тогда.

Я будто снова увидел три точки на его руке и проверил свои. Никуда они не делись. Вспомнил, как кровь впитывалась в клинок, потом вспышка, удар и темнота.

Перевел взгляд на деда Игната. Он уснул или пытался уснуть. Лицо осунулось, борода растрепалась, но даже сейчас в нем оставалась та самая крепость, которая не давала назвать старика беспомощным.

Мне вдруг подумалось, что дедушку можно посвятить в мою тайну. Рассказать, что два года назад я переместился в тело его внука из далекого будущего. Что совершенно незнакомый мне дед, до боли похожий на Игната Ерофеевича, передал мне родовую шашку Прохоровых и своей непонятной магией закинул в этот мир.

Рассказать хотел, но передумал и промолчал.

И, надо сказать, правильно сделал. Дед Игнат не помер, а оправился. Мало-помалу пришел в себя и уже дня через четыре сидел за общим столом, пил чай и дымил своей неизменной трубочкой.

Вроде все обошлось. Старик снова ворчал, иногда по привычке, иногда по делу. Но я в тот миг осознал, что время неумолимо. Дедушка Игнат хоть и крепок, а все равно не вечен. Придет срок, и он оставит меня одного.

А тут еще из Ставрополя прилетела весточка. Тайное послание от Даши, родной сестренки Наташи Загорульской.

Я насторожился еще до того, как развернул лист. Адрес выведен аккуратной женской рукой, но почерк на Натальин не похож.

Писала Дарья Алексеевна Загорульская.

С первых строк стало ясно, что дело худо. Наташу собирались выдавать за графа Рубанского. Уже не на словах, а будто все сговорено и случится в ближайшее время. Отец, судя по письму, дал свое согласие на брак. Граф нашел к нему какой-то ключ, скорее всего денежный. Дарья писала, что сестра пока держится, но на глазах гаснет, а самой Наталье ни за что не позволят мне о таком написать.

Дальше письмо походило на роман, какими барышни любят зачитываться. Дарья просила меня приехать прямо на свадьбу, встать перед всеми и громко сказать свое «нет». Тогда брак, мол, не состоится, а Наташа уйдет со мной хоть на край света, потому что грезит только обо мне и другого счастья ей не надо.

Я перечитал это место дважды. Не скрою, приятно было знать, что Наташа обо мне помнит. Да еще вот так, даже потеплело на душе.

А потом пришла злость. Не на Дашу и не на Наташу, конечно. Что взять с восторженных девиц, начитавшихся рыцарских романов? Меня взбесила сама ситуация и та сказка, которую они в сердцах приняли за хороший план.

Ну вот приеду я в Ставрополь. Встану такой влюбленный принц, весь из себя смелый, перед противным старцем-кощеем и скажу громкое «нет». Наташа бросится ко мне, мы вскочим на коня и умчимся в закат. Красиво же, мать перемать.

А дальше что? В сказках дочь короля запросто выходит за крестьянского Иванушку-дурака. Только сказки обычно обрываются на свадьбе. Там не пишут, как они потом жили. Где этот Иван деньги брал, чем кормил жену голубых кровей и не полез ли через год в петлю от ее запросов, чужих привычек, сплетен и унижения.

И Наташа не виновата. Она просто девушка из другого круга. С другими правилами, другим воспитанием, другим будущим, которое за нее уже решил батюшка.

А я кто? Малолетний казачонок из станицы Волынской. Пусть при оружии, при отряде, с сундуком-хранилищем и с головой старого вояки до кучи. Для их общества я все равно мальчишка с шашкой. Слишком дерзкий, слишком опасный и совершенно неудобный.

Рубанский же не просто старый хрыч с деньгами. Это граф с большими связями в губернии и не только, в судах и канцеляриях, в полиции. У него недавно аж губернский прокурор на посылках бегал, царствие небесное этому упырю. Рубанского нельзя победить тем, что я вдруг появлюсь в дверях и красиво хлопну ладонью по столу. Он после такого не умрет от стыда. Да и от смеха вряд ли. Он придет в бешенство.

Я сел за стол, взял перо и начал писать ответ. Писал долго, старался ничего не забыть, сгладить углы, объясняя, как обстоят дела, по правде. Потом посыпал лист песком, стряхнул лишнее и положил перед собой.

Кажись, вышло неплохо. Рассудительно так, по-взрослому. Но, черт возьми, гадко. Я встал, прошелся по комнате, вернулся к столу. Взял письмо, смял его в комок и бросил в печь.

Пару дней спустя я возвращался домой от Пелагеи Колотовой. Помог вдове поправить забор, заодно гостинцы детям отнес.

Проходя мимо дома вдовы Кравцовой, решил тоже зайти и проведать. Совсем недавно она помогла нам вывести Кривого на чистую воду. Вот я и подумал, авось по хозяйству помощь какая нужна.

У Кравцовой в окне горел свет масляной лампы. Я постучал и, услышав приглашение, вошел.

— Поздорову дневали, Софья Петровна. И вам поздорову, — чуть склонил я голову хозяйке и незнакомому казаку.

Он сидел за столом. На вид лет тридцать, может, чуть больше. Плечи широкие, шея крепкая, лицо обветренное. Усы темные, коротко подстриженные. На правой щеке старый рубец, кажись, от сабли или шашки. Руки лежат на столе спокойно, но сбитые костяшки я сразу приметил. Бывалый казак, не паркетный шаркун, сразу видать, точно уж не торгаш и не лавочник.

Софья Петровна приподнялась мне навстречу.

— Слава Богу, Гриша, заходи. Гость вот ко мне заглянул, давний знакомец Семена.

Казак повернул голову и смерил меня взглядом с прищуром.

— Так это и есть тот самый Прохоров? — спросил он басовитым голосом, с ленцой и насмешкой. — Слыхал, слыхал. Бают, казачата нынче пошли такие, что и спасу от них нет.

— Доброго здравия, — я чуть наклонил голову.

— Ишь ты, вежливый какой, — усмехнулся он. — А по станице про тебя иначе говаривают. Будто больно горяч ты, и коли не по нраву, так сразу шашкой наотмашь. Али врут?

— Не начинай, — недовольно глянула на него Софья.

— Да я-то что? — Казак развел руками.

Мне очень захотелось съязвить и ответить погрубее, чтобы тот не хорохорился. Но я подумал хорошенько и в бутылку лезть не стал. Сказал, что только проведать зашел, а теперь пора домой. За стол с ними садиться не стал.

На другой день я встретил Софью Петровну на улице. Она несла две тяжелые корзины, и те так оттягивали руки, что смотреть больно было. Морозец за ночь прихватил хорошенько, поскользнуться раз плюнуть. Я без разговоров перехватил груз.

— Благодарствую, Гриша, — сказала она, чуть запыхавшись. — Ох, не те уж руки стали.

— Нормальные у вас руки, Софья Петровна. В самый раз.

Она улыбнулась, а я сам не знаю отчего вспомнил вчерашнего казака с рубцом на щеке.

— А вчерашний ваш гость кто такой? — спросил я между делом. — Не видал его прежде.

Софья Петровна чуть смутилась. Кажется, даже взгляд отвела. Мне бы тут сообразить. Нормальный человек понял бы сразу, но нет, я же сыщик великий: пока носом не ткнут, не успокоюсь.

— Кузьма Блинов это, — ответила она. — Тридцать третий год ему пошел. Со службы только вернулся. На действительной был, почитай, четыре года дома не показывался.

— Блиновы? — переспросил я.

— Из наших, волынских. Только дом у них почти пустой остался. Родители у Кузьмы давно померли. Своей семьи нажить не успел, бабка одна осталась. Вот к ней он теперь и вернулся.

— Неужто до тридцати лет жениться не сподобился? — спросил я, и правда удивляясь.

Софья Петровна вздохнула, слегка улыбнулась.

— Молодой ты еще, Гриша. По-всякому ведь случается. Была у него зазноба, нравилась ему одна девка, лет десять назад или даже больше. Аксинья Шестакова. Хорошая была, тихая. Только Кузьма тогда сирота почитай, ничего за душой не имел. Не решился свататься, сперва хотел в люди выбиться. А Аксинью за казака выдали из Боровской, за Федота Князева. Увез он ее к себе в станицу. Кузьма после того будто закрылся. Девок станичных стороной обходил. А теперь вот вернулся, перевели его на внутреннюю службу. В Волынской теперь жить станет.

— А к вам-то он чего заглянул? — ляпнул я и тут же понял, что сморозил глупость.

Софья Петровна смутилась еще сильнее, даже кашлянула, прикрыв рот рукой.

— Да… он же с Семеном моим покойным дружбу водил. Не знал, когда вернулся, что его уже нет в живых. Вот и зашел проведать, а вышло, что друга помянуть.

Вот ведь дубина стоеросовая. Баба хорошая, одинокая, вдова. И казак вернулся со службы, тоже один как перст.

— Простите, Софья Петровна, — сказал я. — Не мое это дело.

— Ой, Гриша, взрослый ты стал, а ума в этих делах, похоже, еще не нажил.

— И то верно, — виновато пожал я плечами, чуть улыбнувшись.

Дай Бог ей счастья с Блиновым, если у них сладится. А я, дурень, в следующий раз сперва подумаю, прежде чем лезть с расспросами.

* * *

Прошла седмица. Я уже успел выбросить из головы и Кузьму Блинова, и тот разговор с Софьей Петровной, за который мне, признаться, было стыдно. Дел по хозяйству хватало, занятия с отрядом никто не отменял. Парни окрепли, и результаты радовали не только меня, но и Березина. Да и Феофанович, у которого мы продолжали появляться регулярно, отметил успехи моих башибузуков.

В этот раз к Кравцовой я заглянул по делу. Был у кузнеца Соколова, и тот попросил занести вдове петлю на калитку. Ничего особого, думал заскочить на минутку и домой, дел хватало.

Вот только дверь открыла не Софья Петровна. На пороге стоял Кузьма Блинов в исподнем и со слегка растрепанными волосами. В руке он держал ковш с водой и, не обращая внимания на гостя, сделал жадный глоток.

— А, Прохоров, — прищурившись, хрипловато протянул он. — Чего тебе?

— Здорово ночевали, Кузьма, — сказал я и показал петлю. — Софье Петровне калитку поправить надобно. Вот от кузнеца иду, прихватил по дороге.

— Ну, значит… — Блинов сделал еще глоток и вытер губы рукавом. — Давай тогда, что ли.

Я протянул ему петлю и собрался уже уходить, но Блинов шагнул ко мне и положил руку на плечо.

— Погоди-ка, малой, — сказал он. — Ты чего это больно зачастил к Софье? Вертишься тут вокруг да около. Тебе не рано еще? Давай-ко прекращай и не захаживай сюда боле.

Захотелось съязвить, но я удержался. Вспомнил недавний разговор с Кравцовой на улице.

Кузьма смотрел на меня исподлобья. Но врагом он мне не был, а потому ругаться с ним не стоило. Оскорбил бы меня, то я, может, и не удержался. А тут казак, по существу, в своем праве.

— Не зачастил, Кузьма, не придумывай на пустом месте, — сказал я вежливо. — Заходил помочь. Она мне много добра сделала, и я это помню.

Блинов моргнул. Явно ожидал другого ответа.

— А что до Софьи Петровны, — продолжил я, — то я рад, что у нее наконец появился тот, кто сможет о ней позаботиться. Бывай, Кузьма.

Я шагнул к воротам, и на этот раз Блинов меня не задержал. Только проводил взглядом, пребывая в глубокой задумчивости. Он так и не понял, кажись, по-доброму я эти слова сказал или дерзить ему пытался.

Домой я шел по утреннему морозцу в хорошем настроении, даже улыбался. Забавная вышла история с этим ухарем-ревнивцем.

Уже возле нашего двора я заметил странность.

Обычно в это время на базу людно. Постоянно кто-то чем-то занят по хозяйству, мои парни из отряда часто помогают, получая разнарядки от Аленки, деда Игната или Пелагеи Колотовой. А тут тихо, прям гробовая тишина.

— Так, — сказал я негромко. — И кто же это у нас такой больно умный в засаде засел?

Потом за сараем кто-то шепнул:

— Васятка, не пихайся, сказал же…

— Так это не я, это ж Проня!

— Сам ты Проня, дубина стоеросовая!

Я выдохнул. Кажись, наши решили меня напугать. Ну-ну.

Обошел вдоль плетня до удобного места и разом перемахнул во двор. Оттуда их неумелая засада была видна прекрасно. Особенно выдавала широкая Пронькина спина. Рядом с ним жался Васятка, еще виднелся Машкин платок.

А в приоткрытой двери на крыльце я увидел деда Игната. Его выдавал выходящий дым. Мы встретились взглядами. Дед прищурился, улыбнулся, а я приложил палец к губам, чтобы не портить ребятне развлечение.

Получив насмешливый кивок, стал тихонько красться. Подошел сзади и громко гаркнул:

— Руки вверх, штаны наверх!

Пронька дернулся и, не удержавшись в неудобной позе, повалился на землю, зацепив рукой Васятку.

— Ой! — пискнула Машка.

— Ну вот! — расстроенно возмутился Васятка. — Не так договаривались! Ты как понял-то, Гриша?

— Чего ж тут непонятного? — Я ухмыльнулся и навел на него указательный палец, будто стрелять собрался. — Руки вверх, разбойничья морда.

Тут на крыльцо вышла Аленка. Мне показалось, или глаза у нее мокрые? Ан нет, точно мокрые. А на лице счастливая улыбка. Стоит, подхихикивает и животик свой придерживает.

— Не вышло у вас, засадники, нашего Гришку напужать? — хохотнула она. — А так сурприз хотели сделать.

— Какой еще? — спросил я.

— А вот такой, брат, сурприз! — услышал я знакомый голос за своей спиной.