Глава 14 · Земля и воля

Пока мы добирались до выселка Турова, пошел снег. Сперва редкий, еле заметный, но чем ближе подъезжали, тем сильнее он валил, а порывы ветра забивали его под башлык и за ворот черкески.

Я поежился, стряхнул снег с плеч. После застолья в теплой горнице было, мягко говоря, некомфортно, но дело есть дело, оно сейчас прежде всего.

Семен Феофанович ехал впереди. Ленька Греков держался сбоку. Всю дорогу молчали. Только уже на подъезде Туров повернулся ко мне.

— Вот ведь пакость, не успели мы, кажись, Гриша. Заметет все следы к чертовой матери.

— Погоди раньше времени расстраиваться, Семен Феофанович, — сказал я.

Хотя и сам понимал, что за какие-нибудь четверть часа от следов может ничего не остаться, сколько бы там вокруг амбара супостаты ни натоптали.

Дом Турова был пустой, мы проехали мимо, спешившись по знаку Турова возле самого амбара. Дверь он, видно, утром притворил кое-как, но следы взлома бросались в глаза издали. Вывернутую скобу я приметил еще сидя в седле.

С одной стороны амбар прикрывал широкий свес крыши. С другой тянулся плетень, за ним начинался огород мастера, дальше шла полоска кустарника и чернела балка, а уже за балкой поднимался редкий лесок.

— Вот отсюда и перли, — Туров подошел к двери, провел пальцем по месту взлома. — Скобу вывели, а замок целый оставили. Без шума сработали, черти, умелые видно.

— Так, а чего взяли? — спросил я.

— Харч в основном. Что ближе стояло и что утащить смогли. Мешок с крупой, связки мяса сушеного, копченый окорок тут висел, да и еще по мелочи разжились. Словом, к празднику себе стол собрали отличный, — зло сплюнул в снег Туров.

Ленька тем временем присел у стены амбара и что-то высматривал под свесом.

— Не топчитесь пока, — буркнул он.

Я остановился и придержал Феофановича за рукав.

— Есть что?

— Погоди, Гриша, дай время, — сказал Ленька.

Он снял рукавицу, осторожно провел пальцем по земле возле стены. Снег туда почти не доставал. Оставалась узкая полоска мерзлой грязи, а на ней темнел легкий отпечаток. Ленька наклонился прямо к нему.

— Тут один долго стоял, похоже, пока другой работал. След глубоко вдавлен, и каблук два раза на одном месте провернулся. Носком вон туда смотрел, к плетню, караулил, стало быть.

Он перевел взгляд чуть дальше.

— А вот тут второй прошел. Только след уже снегом прихватило.

— Двое было? — уточнил я.

— Угу, вдвоем, — уверенно сказал Греков. — Один здоровый и косолапит немного, носок выворачивает вона как. Другой полегче будет.

Мы обошли амбар кругом, стараясь не затоптать следы. Ленька шел впереди, то приседал, разглядывая землю, то вдруг отступал в сторону. Мы с Туровым его не торопили.

У плетня Греков нашел еще два хороших отпечатка. Долго на них смотрел, потом поднял глаза.

— Сапоги казенные, солдатские, похоже.

— Ого! — удивился выругался Туров. — Неужто меня солдаты обокрали? Дезертиры чтоль какие?

Ленька пожал плечами, мол, не знаю.

— Куда ушли, понятно ль? — спросил Феофаныч.

Греков встал, огляделся и показал рукой вдоль плетня.

— Туда. Сначала до огорода, потом, думаю, к балке. Выбирали, куда ступать. Вишь, снег в основном возле кустов смят. А вон там мешком цепанули, — показал он на заметный отпечаток.

Мы двинулись следом. У самого края огорода Ленька нашел на плетне несколько ниток от зацепившейся мешковины, а дальше, возле кустов, сломанную сухую ветку.

— Веди, Леня, — похлопал его по плечу Семен Феофанович.

Шли пешком и молча, постоянно озираясь по сторонам. Скоро стало зябко, снег валил и не думал утихать, да еще, как назло, ветер с гор усилился. Греков замер у начала балки, внимательно всмотрелся в землю, присел и что-то потрогал.

— Сюда спустились. И точно, что двое их было. Вон там один поскользнулся.

Я и правда увидел полосу на склоне. Кто-то из воришек, похоже, хорошо так на заднице проехался.

Спустились в балку, и ветер сразу стих. Шли медленно, стараясь не шуметь, смотреть куда ноги ставишь, правда, ледяная корка под подошвами сапог нет-нет да похрустывала.

Шагов через пятьдесят я почувствовал слабый запах дыма. Ленька тоже остановился и повернул голову в ту же сторону.

— Костер там жгут, — шепнул он, махнув рукой в сторону. — И похоже, варят там уже в котелке что-то из ваших запасов.

— Вижу, Леня, что не баню они там топят, — с досадой буркнул Туров.

И правда, спустя еще несколько шагов к дыму примешался запах чего-то съестного. Как будто бы какой-то похлебкой или кашей с мясом.

— Кулеш из моей крупы да моего мяса! — закипая от злости прошипел Семен Феофанович. — Вот уж я вам сейчас покажу, как чужое брать, ворье!

— Сейчас разберемся, мастер, не спеши, — поднял я руку, притормаживая его.

Впереди, между деревьями, уже можно было разглядеть пляшущее пламя. Мы стали подбираться ближе и вскоре под старым раскидистым деревом увидели солдатскую палатку, заметно отсыревшую по бокам. Похоже, что стоит она тут уже не первый день.

У костра спиной к нам сидел солдат в шинели. Придерживая котелок за дужку, он помешивал в нем какое-то варево.

Ружья возле него я не увидел. Возможно, лежало в палатке, чтобы на такой погоде не отсырело.

Мы жестами распределились. Туров остается прикрывать, Ленька идет к палатке чуть в обход, а я беру на себя этого повара в шинели.

Солдат у костра ничего не расслышал и не отреагировал, продолжая следить за варевом.

Семен Феофанович снял с плеча винтовку и выбрал позицию шагах в двадцати. А мы с Грековым стали помаленьку подбираться поближе.

Я подходил медленно, держа револьвер в руке. Ставил ноги осторожно, чтобы, не дай бог, под сапогом лед не хрустнул или ветка не треснула. Хорошо, что ветер дул нам в лицо. Так хоть запах не донесет, да и лишние звуки в сторону уйдут.

Когда мне до солдата оставалось шагов пять, Ленька уже подобрался к палатке. Он медленно приподнял край полога и всмотрелся в темноту.

Затем также тихо вытащил из палатки одно пехотное ружье, за ним второе. Положил оба на снег рядом, а потом показал мне жестом, что, мол, второй подельник спит там внутри.

Я выдохнул и сделал еще пару шагов к костру. Солдат-кашевар вдруг напрягся, перестал помешивать похлебку, голова его начала поворачиваться в мою сторону.

Поздно, братец. Еще шаг, и ствол «Ремингтона» уперся ему аккурат в затылок.

— Руки вверх! — приказал я тихо, но твердо. — И не дури, иначе мозги вынесу на раз.

Солдат застыл, поварешка звякнула по котелку и упала внутрь.

— Руки, говорю, подымай! Только медленно.

Он вытянул ладони вверх, пальцы у служивого заметно подрагивали.

— Не стреляйте, ваше благородие, — сипло прошептал он. — Не стреляйте, Христа ради…

— Размечтался, — буркнул я. — Да и какое я тебе благородие? Казаки мы. Давай, голубчик, теперь на колени вставай.

Солдат безропотно подчинился, и я подал знак Турову. Мастер уже через несколько мгновений оказался рядом. Быстрым движением Феофанович вывернул служивому руки назад и прижал его мордой к снегу.

— Тихо лежи, ирод, — процедил он. — А то я тебе сам шею сверну, и пистоль мне для того не надобен.

Я вытащил у солдата из-за пояса нож. Глянул оценивающе — нож был совсем плохонький и я просто выбросил его подальше в сугроб.

— Леня? — шепнул я, встретившись взглядом с Грековым.

— Спит, — успокаивающе кивнув, одними губами ответил тот. — Храпит, как боров.

— Сейчас подымем, погоди чутка.

Первого связали его же ремнем и усадили возле дерева. В рот засунули какую-то тряпку.

— Сиди тихо, — сказал Туров. — Начнешь ерепениться, шибко пожалеешь.

Я подошел к палатке. Рядом сидел Ленька с револьвером наготове. Я поднял полог и заглянул внутрь.

Потянуло немытыми портянками, дымом и копченостями. Второй солдат лежал на боку, закутавшись в какую-то шкуру. Похрапывал и совсем не подозревал, что расклад вокруг кардинально поменялся.

— Подъем, служивый, — сказал я, наведя на него револьвер.

Он открыл глаза не сразу. Сперва хрюкнул, моргнул и только потом разглядел вороненый ствол. Сон с него как рукой сняло.

— Ой, матушки…

— Не ори, батюшка, — сказал я. — Вылазь медленно, да руки на виду держи.

Перепугался он знатно, потому и сопротивляться даже не пытался. Да и трудно было бы ему в таком положении геройствовать.

— На живот ложись, — скомандовал я, когда его голова показалась из-под полога.

— Ваше благоро…

— На живот, сказал! А потом уже узнаем, что ваше, что наше.

Солдат, сопя и дрожа всем телом, улегся на снег. Ленька ловко перехватил ему руки за спиной.

— Чисто, кажись, — сказал Греков и улыбнулся. Мальчишка, чего с него взять.

Оба служивых оказались возле дерева со связанными за спиной руками. Сначала мы, конечно, проверили их на наличие припрятанного оружия, чтобы те какой неприятный сюрприз не выкинули.

Но ничего особенного не нашлось. Всего и было-то у них те два стареньких дульнозарядных пехотных ружья, что Ленька в самом начале вытащил из палатки. Еще патронные сумки с небольшим припасом к ним тоже имелись. Ну и в палатке была сложена провизия, недавно хранившаяся в амбаре Феофановича.

— Точно мое, — сказал Туров, ткнув пальцем в мешок с крупой. — Вот же черти вороватые!

Солдат, который сидел без кляпа, втянул голову в плечи.

— Мы не со зла, батюшка…

Туров резко шагнул к нему и замахнулся, чтоб ударить, но я успел положить ладонь ему на локоть.

— Погоди, Семен Феофанович. Давай сначала поговорим, а то так и разговаривать не с кем будет.

Туров тяжело вздохнул и остановился, а я повернулся к пленным.

— Знакомиться будем? Кто такие?

Один с заткнутым ртом замычал, второй сглотнул и начал рассказывать:

— Рядовой Федот Киселев, — выдавил он. — Из Ставропольского пехотного полка…

— А ты? — я выдернул тряпку изо рта его подельника.

— Пахом Лукьянов, я тоже… — недоговорил второй и зашелся приступом кашля.

— Дезертиры, стало быть?

Они переглянулись и понурили головы.

— Ну, славно, — сказал я. — Службу бросили, казенное оружие утащили, у казаков харч воруете. На каторгу захотелось? Али сразу на виселицу, чтобы удовольствие не растягивать?

— Никак нет, ваше… то есть, господин казак, — заторопился Федот. — Не на виселицу мы, а к людям выйти хотели.

— К каким еще людям?

Пахом, который прокашлялся и молчал, вдруг поднял голову.

— В народ мы шли, — сказал он с каким-то странным выражением, как у сектанта или фанатика. — К крестьянам тем, что за балкой поселились.

Я сразу понял, что речь о наших иногородних.

— И чего вам от них потребно вдруг стало?

— Да мы это… поговорить хотели… — неуверенно промямлил Федот.

— Поговорить? — жестко переспросил Туров.

Федот съежился и виновато глянул на Пахома. Похоже, именно Пахом был в этой паре заводилой.

— Агитировали мы их, если по правде сказать, — вдруг выпалил Пахом мудреное слово. Возможно, думал, что мы не поймем. Да не на тех напал.

Я медленно повернул к нему голову. Вот ведь дела, получается это не просто дезертиры, а какие-то там политические? Не рановато ли объявились в наших краях, до любых революций далеко еще…

— Агитировали? — переспросил я. — Это как? За какие-такие идеалы? Или чтобы они вам еды принесли?

Федот быстро закивал.

— Да-да, кушать уж больно хотелось…

— И как поговорили? — спросил я. — Душевно вышло? Или мужики вашу правду не оценили?

Федот шмыгнул носом.

— Испужались они, — признался он. — Один старик сперва слушал, слушал, а потом как за вилы схватится. Баба какая-то креститься начала, мол, антихристы пришли, бунтовать зазывают. Мы им про волю, про землю, а они нам, мол ступайте, служивые, от греха подальше, пока целы.

— А вы после этого решили, что покуда народ дремуч и счастья своего не понимает, то можно харч и самим взять, по-тихому?

Федот покраснел, а Пахом дернул щекой.

— Не у них же взяли, — буркнул он.

— Это да, не у них, — хмыкнул я. — Только где же тут ваша хваленая справедливость? У одних не вышло выпросить, так у других попросту украли.

— Ну а как же без еды-то, зима ведь на дворе? Мы уж два дня без крошки во рту сидели…

— Ага, — сказал я. — Значит, сперва служба вам поперек горла стала, а потом мужикам на шею решили сесть. Хорошо вы присягу держите, нечего сказать.

Пахом поджал губы, набычился.

— Земля должна принадлежать тем, кто ее пашет, — сказал так, словно повторял заученное наизусть. — Мужик ведь после воли, после манифеста государева, все одно без земли остался. Бумагу ему дали да новые повинности и долги нарезали, где же справедливость тогда.

— Ну-ка, ну-ка, рассказывай, — подбодрил я его.

Уже понятно было, откуда ветер дует.

— Я не простой солдат, — сообщил Пахом то, о чем я и сам уже догадался. — Меня в солдаты сослали за правое дело. Я из разночинцев, раньше учился, книги читал. И Герцена читал, и Чернышевского. Поймите, без воли народа Россия сгниет в старом порядке. Перемены ей нужны.

— Пахом, помолчи ты, Христа ради… — зажмурился Федот.

— Нет уж, пущай говорит, раз начал, — велел я.

Не испугавшись, а даже обрадовавшись (вот ведь и вправду фанатик!) Пахом рассказал, что является приверженцем молодого движения «Земля и воля». Эти молодчики жаждут крестьянской революции и борются за то, чтоб страной управлял не царь, а народное собрание без всяких сословных ограничений.

Ну признаться, мне самому идеи социализма не чужды, но я по прошлой жизни помню сколько паразитов, проходимцев и попросту предателей Родины было среди этих активистов. Прикрываясь светлыми идеями справедливости, разрушали страну изнутри, расшатывали систему на благо заграничных «доброжелателей».

Короче, пора заканчивать, не хватало мне еще и тут этих революционеров доморощенных.

— Хорош! — махнул я рукой, останавливая словоблудие. — Мы тебе не дремучие крестьяне и не глупей тебя будем. Грамоте, чай, обучены. Народ баламутить не позволим. Так что с агитацией вы в наши края не по адресу припёрлись. Однако ж мы и не жандармы, чтоб с вас за политику спрашивать. Ответ перед нами вам за другое держать придется. За воровство ваше мерзопакостное.

— Вернем, — мрачно пообещал Пахом, расстроившись, что в очередной раз не получилось с агитацией. — Все, что не съели, вернем. Мы ведь только самую малость и успели оттяпать.

Греков стал вытаскивать из палатки наворованное. Оказалось, эти ухари и правда толком не успели приложиться. Почти все стащенное с подворья Турова пока что было в целости. Только на один котелок, который сейчас побулькивал над углями, и успели истратить немного крупы да мяса.

Федот втянул голову в плечи. Пахом, наоборот, сидел прямо и даже почти горделиво, только губы поджал. Я присел на корточки рядом, оглядел обоих оценивающе.

— Значит так, служивые, — сказал я. — Харч почти цел, это вам в плюс. А вот то, что вы решились в амбар лезть…

— Виноваты, казачок, — затараторил Федот. — Голодом приперло. Мы же не со зла, выжить как-то надо было.

Пахом хмуро глянул на меня исподлобья.

— А что нам оставалось? Покажись мы казакам на глаза, нас бы вмиг повязали да в расположение полка вернули. А там…

— Как вы вообще тут оказались-то? Сбежали-то на кой черт? Неужто ради того, чтоб крестьянские умы смущать и агитировать их за ваше всенародное бессословное собрание? А как же присяга и служба?

— Служить Родине — это одно, а нас вовсе не тем заставляли заниматься, — Пахом сморщился, словно кислого откусил.

— И чем же вас заставляли заниматься, любопытно?

В голове у меня всплыли плац, муштра до посинения, старшина с луженой глоткой, «копать отсюда и до обеда» и прочая армейская дурь. Много я такой радости в прошлой жизни повидал.

Только Пахом, как оказалось, сейчас не об этом говорил.

— Невинных людей велели убивать, — выдавил он. — Прогонять с их земли, аулы жечь один за другим. Всех вон, а кто не ушел, того…

— Убивать людей, говоришь… — задумался я и вспомнил о том, как «забавлялась», издеваясь над казаками, Бажецук. — Так уж прям и невинных?

Солдат не успел ответить. Собирался было, но зашелся приступом раздирающего грудь кашля. Ого, как его корчит! Видать, простудился на морозе. Неудивительно, ночуя зимой в холщовой палатке.

— А случаем ничего не слыхали о черкешенке, которая так на шашках рубится, что попросту нет ей равных?

Дезертиры удивленно переглянулись, помотали головами отрицательно.

— А про бойца одноглазого с двумя шашками тоже ничего?

И снова в ответ лишь отрицательное мотание головами.

Ну и слава Богу, подумал я, может, и вправду успокоились Ворон да Лисичка, не лезут больше воевать. Может, и вовсе в Турцию уже отбыли…

Я смотрел на двух жалких дезертиров и чувствовал, как злость на этих олухов понемногу отпускает. Эти наивные дураки-народники, наверное, все-таки каторги не заслуживают. Забили себе мозги завиральными идеями, начитавшись своих книжечек, и вот результат. Да и то лишь Пахом, а Федот и вовсе у него как баран на поводу.

Однако же и без наказания вовсе оставлять их тоже нельзя, то неправильно будет. Остается вопрос, что же с ними тогда делать-то…

— Семен Феофанович, — сказал я. — Обворовали эти дурни тебя. Вот давай ты и решай их судьбу.