Глава 15 · Забытая пещера

Семен Феофанович крепко задумался и, признаться, очень меня удивил. Он долго молчал. Даже Пахом в ожидании перестал пыжиться и опустил глаза. Только кашель время от времени будто выворачивал его изнутри.

Федот сидел рядом ни жив, ни мертв, с подрагивающими губами. Прекрасно понимал, что сейчас этот старый казак решает, как с ними поступить.

— Леня, — Семен Феофанович наконец сплюнул в сторону. — Развяжи им руки.

— Как развязать? — Греков вскинул удивленные глаза на наставника.

— Руками, — буркнул Туров. — Али ты другой способ знаешь?

Ленька покосился на меня. Я пожал плечами, сам тому немало удивившись. Думал, Феофанович сейчас погонит обоих дезертиров в станицу, чтобы сдать атаману.

— Значит, отпустите? — хрипло спросил Пахом, потирая запястья.

— Я тебе еще ничего не сказал, — отрезал Туров. — Рот закрой и молчи покуда.

Потом Туров подошел к палатке, возле которой были собраны в кучу украденные из его амбара припасы. Поднял мешок и стал складывать туда провизию.

— Семен Феофанович… — не сразу понял я.

— Молчи, Гриша, — не глядя на меня, сказал он. — Говорил мне решать? Вот я и решаю.

Он закончил и вернулся к дезертирам.

— Значит так, бывшие служивые. Сейчас встанете и пойдете отсюда прочь. Куда именно, мне плевать. Хоть в Ставрополь, хоть к черту на рога. Но чтобы в наших краях я вас боле не видал.

Сказав это, он протянул Федоту мешок с припасами.

— Спаси Христос, добрый человек! — Федот быстро закивал, а Пахом поджал губы.

— Не поняли вы, кажись, — Туров ткнул пальцем ему в грудь. — Ежели еще раз возле моих выселок, станицы нашей или в округе вообще вас увижу, голыми руками башки ваши дурные поотрываю. Так понятнее?

— Понял.

Федот побледнел и мотнул головой.

— А тебе? — Туров перевел взгляд на Пахома.

— Понял, — процедил тот.

Я глядел на Турова. Суровый казак, но воистину хороший человек. Милосердие ему было не чуждо, несмотря на всю внешнюю суровость.

— Вставайте, — сказал я. — Забирайте нужные пожитки и шуруйте отсюда, пока не передумали. Бога благодарите, что целы остались.

Они быстро похватали свои нехитрые вещи и двинулись прочь.

Отойдя на несколько шагов, Федот вдруг обернулся и неловко поклонился Турову.

— Спасибо вам, братцы… Спасибо, дорогие!

Пахом дернул товарища за рукав и тихо прошипел:

— Не унижайся, Федот.

Через пару минут их фигуры растворились за заснеженными кустами. Мы еще какое-то время стояли молча, глядя вслед дезертирам, а потом принялись паковать провизию, чтобы вернуть ее на место, в амбар Феофановича.

Когда вернулись домой, особо про эту историю не распространялись. Деду, атаману Строеву и Михалычу я потом рассказал, само собой. А лишний шум в станице поднимать смысла не было, тем более в праздничные дни.

Первое января прошло почти спокойно. «Почти» — потому что, когда у нас дома собирается весь наш Прохоровский совхоз, спокойным это мероприятие назвать трудно. Зато было очень весело.

На третий день нового года, когда утром прихватил мороз, а небо обещало быть невероятно ясным, мы решили отправиться на рождественскую ярмарку в Пятигорск. Малышня по этому поводу все уши прожужжала за последние дни.

Татьяна Дмитриевна заодно решила попробовать немного расторговаться с оказией. В нашем возке на продажу лежала яблочная пастила и пара бочонков кизилового варенья.

— Не Бог весть что, но, глядишь, тоже приварок будет, — улыбнулась Тетерева. — А там, может и следующий урожай порадует, и мы побольше заготовим.

Запрягли возок, что когда-то достался мне трофеем, и загрузились в него довольно плотно. Решили, что поедет все семейство Тетеревых. Настя будет за Ванькой и Машей приглядывать, а Даше Дежневой поручили ей помогать. Татьяна Дмитриевна займется торговыми делами. Аслан сел на облучок править, а мы с моими парнями поедем верхами.

Аленка осталась дома с дедом и Ханом. Последнего морозить я в этот раз не стал, пусть у печи греется. Да и воспоминания о том, как он получил ранение на похожем мероприятии, никуда не делись.

Дорога до Пятигорска прошла без сучка и задоринки. Лошадки бодро тянули возок по укатанным колеям и скрипучему снегу. Доехали одним днем. Правда, двигались с самого рассвета и до позднего вечера, зато вышло куда шустрее, чем в распутицу, да и даже быстрее, чем летом.

В Горячеводскую втянулись уже затемно и сразу направились на постоялый двор к Степану Михалычу. Он меня, да и все мое семейство, был рад видеть безмерно. Постояльцев у него хватало, так что в этот раз пришлось потесниться, но место нашлось всем.

Утром, 4 января, мы нашим кагалом направились на ярмарку. Город гудел, и в воздухе висело рождественское настроение. На площади стояли лавки, палатки, всевозможные возки.

Сначала договорились разместить Татьяну Дмитриевну с товаром, а уж потом идти развлекаться. Она уверенно повела нас к рядам, к прилавку Никодима Федотовича, хорошего знакомого ее покойного мужа. Тот без разговоров согласился выделить ей немного места. Там она и расположилась.

Малышню, само собой, удержать на месте было очень трудно. Особенно Машку. Все-то этой подросшей в последние месяцы егозе было интересно да любопытно.

— Аслан, это правда коза? — недоверчиво спросила она, показывая на ряженого, играющего на бубне.

— Конечно, коза, — серьезно сказал он.

— А усы-то у нее откуда такие? — удивилась она.

— Это, Маша, кавказская порода такая, усатая, — улыбнулся я.

Ванюша завис у лотка с медными бляшками, ремешками и всякой мелочью для конской сбруи. Приглядывал своему Кузьке бляху на уздечку, а когда выбрал, смотрел на нее мечтательно.

— Можно, Гриша? Я ее натру, сверкать будет! Знаешь, как Кузька обрадуется! — с широко открытыми глазами объяснял он важность покупки.

Купил, конечно. Да и вообще пришлось раскошелиться, дабы никого не обделить. Аленке взял теплый платок, Пелагее ниток с иголками, деду крепкий ремень. Машка, правда, настаивала, что Хану нужно заказать теплую шубу, чтобы он зимой не мерз. Мы, конечно, все посмеялись над ее предложением, особо разошелся Ванька.

— Не, Машка, на кой Хану шуба? Он же летать не сможет! — хохотнул Ванюшка.

А потом его словно осенило. Малец озарился улыбкой и повернулся ко мне:

— А вот Кузьке, Гриша, шуба шибко нужна…

Мои парни, услышав это, загоготали. Я, естественно, отмахнулся, и мы пошли по рядам.

Пахло сбитнем, дымом, медовыми пряниками и жареными семечками. Где-то громко зазывали на представление кукольников. Рядом баба продавала свечи к празднику. А пробегающий мимо мальчишка прямо над ухом Васятки громко продудел в свистульку и рванул дальше шкодничать.

— Да я ему… — Васятка затряс кулаком, но Гришата остановил порыв его гнева. Потом они вместе над этим посмеялись.

Ванька и Машка тоже выпросили такие свистульки, и до конца вечера нас сопровождала их трель.

У лавки Никодима Федотовича было столпотворение. Народ толпился и у него, и у нашего товара. Татьяна Дмитриевна уже продала все варенье, да и пастилы осталось немного. Когда мы проходили мимо, она подала мне знак, мол, все хорошо, скоро заканчиваю.

Никодим, хитрец, поставил рядом самовар и всякому, кто пил у него чай, советовал попробовать «волынскую яблочную сладость». Так и он чай продавал всем желающим, и у Тетеревой товар не залеживался.

Мы пошли к вертепному ящику. Мужик с хриплым голосом показывал кукольное представление, а толпа детворы стояла перед ним, раскрыв рты. Ванюша пытался заглянуть сбоку и понять, кто там дергает кукол. А Машка, казалось, все принимала за чистую монету.

— Куда полез, сыщик? — Аслан поймал его за ворот и вернул назад.

— Да я только гляну.

— Вот отсюда, Ваня, и гляди, — наставительно сказал он.

К вечеру, когда товар у Тетеревой почти весь разошелся, а мы напились сбитня с пряниками, стали собираться обратно.

На постоялый двор возвращались уставшие, но веселые. Плотно повечеряли и без сил отправились на боковую.

Домой тронулись наутро. Шли ходко, хоть и подарков везли немало. Зато весь товар Татьяна Дмитриевна сбыла и была этим очень довольна. Машку укачало в дороге, и она, прижавшись к Даше, задремала.

* * *

Рождественская праздничная суета схлынула, и на календаре уже было 12 января 1862 года. Жизнь после массовых увеселений наконец стала входить в свою колею, с повседневными заботами и распорядком.

Татьяна Дмитриевна ходила довольная. Пару раз заводила со мной разговоры по поводу торговли на будущий год, да и осенью тоже. Еще она активно фантазировала, чем бы эдаким народ удивить.

Ванька всем с гордостью демонстрировал медную бляху для Кузьки, вернее то, как он ее натер о валенок. Продолжалось это до тех пор, пока дед Игнат не пригрозил, мол если тот еще раз сунет эту железяку ему под нос, то бляху он ему на лоб прикрутит вместо Кузькиной уздечки.

На улице немного потеплело, и я решил выпустить Хана полетать. Засиделся уже пернатый дома. Он мне давно намекал на это, но я всякий раз посылал ему образы и отговаривал, напоминая, как он пытался согреться в коконе, когда мы через хребет переходили.

А вот теперь и правда сложилось. Настоятельно рекомендовав не задерживаться, я открыл дверь. Сапсан довольный ускакал за порог, а скоро расправил крылья и ушел в высь.

К обеду моя чуйка дала о себе знать. Я не сразу понял, в чем дело, а потом вспомнил про Хана и попытался наладить с ним связь, чтобы потребовать возвращения.

Но увы и ах. Ни черта у меня не выходило.

Дед, заметив, как я хожу из угла в угол, только хмыкнул.

— Гриша, чего ты маешься? Хан птица вольная. Как захочет, так и вернется.

Мне оставалось лишь пожать плечами. Но тревога никуда не делась. Скорее наоборот, усиливалась и уже походила на самую настоящую паническую атаку. С ним определенно что-то случилось.

Я пару часов к ряду безрезультатно пытался выйти с ним на связь, пока наконец не уловил слабенький сигнал. Сначала и понять не мог, о чем сокол хочет мне поведать. Потом разобрал, что он звал меня на помощь.

Я выскочил во двор.

— Гриш? — окликнула Аленка от крыльца. — Ты чего такой?

— Хан, кажется, нашелся, — бросил я на бегу. — Или… ай! — махнул рукой.

— Далеко он?

— В предгорьях, думаю.

Я прикинул, и выходило, что сигнал идет примерно с того места, где погиб Кравцов после атаки воронья. Того самого, которое, похоже, не посчитало его достойным владельцем шашки с вороном.

Я хотел было взять с собой кого-нибудь из парней, хотя бы Леньку или Даню. Но, как назло, утром Яков Михалыч увел весь молодняк к Турову. Там надо было помочь с дровами, а заодно они запланировали казачатам какое-то испытание в балке. Вернуться должны были только к вечеру.

А я ждать не мог. От Хана то и дело поступал еле уловимый сигнал с мольбой о помощи.

Дед вышел на крыльцо уже в тулупе, будто все и без пояснений понял.

— Один поедешь?

— Некогда ждать, дедушка.

— Куда?

Я коротко объяснил. Дед, зная это место, немного скривился. Мы как-то с ним обсуждали ту страшную историю, что приключилась с Кравцовым.

— Худое это место, Гришка!

— Знаю, деда, что не на прогулку направляюсь.

— Ай, — махнул он рукой, что-то пробубнил себе под нос, а потом перекрестил меня. — Ангела Хранителя в дорогу, внук!

— Спаси Христос, дедушка.

Оружие в хранилище, вместе с запасом патронов, лежало в полной готовности и дополнительной проверки не требовало. Помня прошлый случай, когда в Хана пальнули в Пятигорске, я закинул в рюкзак побольше чистой материи для перевязки, иглу с нитками да самогон во фляге. Еще взял мазь, которой Пелагея Колотова часто пользовала всех и каждого. Что с Ханом, я не знал, потому надо быть готовым ко всему.

В хранилище отправился и кокон, в котором я намеревался везти его обратно.

Накинул черкеску, затянул ремень, сверху набросил свою андийскую бурку колокольчиком. Мерин уже ждал оседланный, выдыхая клубы пара. Можно было выдвигаться.

Сапсан взял резво и скоро уносил меня от станицы все дальше, в сторону предгорий. Я старался выбирать путь, ориентируясь на сигналы от Хана, хотя общее направление и так было ясно.

Шли ходко, но дорога была поганая. Сначала замедлял наст, прихваченный сверху морозцем. Копыта Сапсана в него проваливались. А когда выбрались ближе к предгорьям, снег, наоборот, стал рыхлым, что тоже не сильно лучше.

Сигнал от Хана то появлялся, то пропадал.

— Держись, пернатый, — бормотал я всякий раз, улавливая сокола. — Только держись.

Очередной слабый сигнал пришел, когда мы поднимались к каменистой гряде. Сапсан замотал головой, недовольно фыркнул, но по камням пошел. Я спешился, чтобы ему было полегче.

— Тихо, дружище, — сказал я, удерживая повод. — Надо идти.

Так и вел Сапсана в поводу, внимательно озираясь по сторонам и стараясь найти хоть какие-то следы. Поначалу ничего не выходило. А потом возле выступа скалы я заметил небольшое темное пятнышко.

Присел и разглядел кровь. Всего несколько капелек, уже подмерзших. Рядом лежало перышко. По цвету, кажись, Хана.

— Вот же зараза… — буркнул я.

Еще два пера нашлись чуть дальше. След вел к темнеющей расщелине. С первого взгляда ее легко было принять за обычную трещину в скале. Узкая, почти занесенная снегом у основания.

И вот сигналы от Хана стали проступать отчетливее.

Мерина в эту гребаную щель тащить точно не стоило, потому я привязал его возле камня к суку кривого дерева. На морду накинул торбу с овсом и попону на спину. Сапсан остался стоять, напряженно кося глазом на темную расщелину, и ожидая моего возвращения.

Я достал из хранилища керосиновую лампу, запалил ее и через наметенные сугробы стал подбираться ко входу.

Щель оказалась еще уже, чем думалось поначалу. Я протиснул внутрь руку с фонарем, потом плечо. Бурка зацепилась, пришлось убрать ее в хранилище, не снимая.

— Чудесно, — буркнул я. — Просто замечательно.

Протискивался бочком, пока не вывалился в небольшой пещерке. Эдакая созданная природой комнатушка шагов на пять-шесть, с низким потолком и неровными стенами. Тут воняло какой-то затхлостью.

Я обвел лампой вокруг и вдруг услышал знакомый звук.

— Хан!

Сокол лежал у стены, забившись в неглубокую выемку меж камней. Поняв, что я рядом, он дернул головой и снова что-то прощебетал. Чтобы подобраться ближе, пришлось опуститься на колени.

— Тихо, тихо, дружище… Нашел я тебя. Теперь все будет хорошо.

Поставил лампу на каменный пол пещеры и разглядел друга. Видок у него был тот еще. Перья на груди и крыле слиплись от крови. По ощущению, его кто-то зацепил когтями, может, даже клювом. Одно крыло висело неестественно, даже глаза были мутноватые.

Но, слава Богу, живой.

Хан затрепыхался, попытался подняться, но ничего не вышло. Я аккуратно взял его в руки и отполз на середину пещеры.

— Не буянь, герой, — прошептал я. — Сейчас домой поедем, там тебя выходим. Не в первый раз нам. Потом уж разбираться станем, кто тебя так отделал.

Сокол слабо щелкнул клювом, словно хотел мне что-то сказать. А может, просто поругаться за то, что я так долго к нему добирался.

Я достал кокон, уложил внутрь чистую ткань и осторожно разместил в нем Хана. Крыло подвязал, чтобы он не разбередил рану в дороге.

— Потерпи, братишка. Знаю, что больно, но что уж теперь.

И только после этого позволил себе оглядеться по сторонам.

Поначалу решил, что пещерка была чьим-то старым тайником. А что? Место подходящее. Снаружи не видно, внутрь вряд ли кто сунется. А абрек или контрабандисты какие вполне могли тут схрон устроить.

У стены разглядел хлам, который не сразу бросился в глаза. Подошел ближе и увидел истлевшую ткань, засохший кожаный ремень, какие-то куски дерева. Чутка в стороне темнел сверток, напоминающий бурку, накинутую на камень.

Я подошел ближе и осветил керосинкой. Только тогда понял, что здесь притулился человек. Точнее то, что от него осталось.

Откинул, почти отодрал остатки бурки и разглядел внимательнее. Тело прислонилось спиной к камню, голова чуть завалилась набок. Лицо высохло, почитай одеревенело. Бороду клочьями еще можно было различить. На плечах угадывалась полуистлевшая черкеска, а на голове остатки папахи.

— Вот это уже интереснее…

Получается, что это вовсе не тайник, а настоящая могила. Видимо, когда-то давно тут спрятали покойника, подальше от лишних глаз. А может и по другим причинам, сейчас уж не понять. Кавказ он шибко многогранен, и обычаев разных тут столько, что всех даже местные горцы не знают.

Приглядевшись внимательнее, я понял, что покойник сидел не так, как уложили бы мертвого. Скорее так, как садится живой, у которого больше нет сил идти. Спина к стене, одна нога вытянута, вторая согнута. Правая рука лежала рядом, пальцы скрючены, будто что-то сжимали.

Я поднес фонарь ближе и разглядел старинный пистолет примерно времен Наполеоновских войн. Длинный ствол, окончательно сгнившая деревянная рукоять. Механизм тоже, конечно, успела съесть ржа.

Осмотрел одежду. Черкеска горская, но это мало о чем говорило. Линейные казаки тоже не в сюртуках по горам бегали. Папаха, пояс, остатки бешмета. Лицо у мумии такое, что не поймешь, кто перед тобой: казак, горец, беглый, проводник, убийца, жертва. Все давно ссохлось и не позволяло определить принадлежность покойника, оставалось только гадать.

Лет сорок, может, пятьдесят он тут провалялся. Не больше, скорее всего. Сухо здесь, холодно почитай всегда, сквозняк имеется. Вот тело и не сгнило как должно было, а высохло.

Я наклонился ниже, стараясь лишний раз ничего не трогать. На поясе у мертвеца висели ножны. Ссохшиеся, растрескавшиеся, почти развалившиеся от времени. Но ножны были длинные, под шашку. И пустые.

Я внимательно оглядел каменный пол, щели, остатки хлама. И заметил на плоском камне у входа серый налет и какие-то крошки. Сначала подумал, что просто пыль. Провел пальцем, понюхал.

Махорка.

Рядом с крупинками заметил еще размазанное пятно пепла. Видимо, кто-то здесь выбивал трубку. Но явно не человек, ставший мумией, а посетитель, заглянувший сюда в менее давние времена. Окончательно удостоверился в этом предположении, когда обнаружил еще одну находку.

Посветил внимательнее, повернул камень, и под ним кое-что блеснуло. Поддел ножом и вытащил монетку.

Медная полушка. Надпись посередине разглядел не сразу, но корону сверху и год снизу все-таки разобрал: 1858-й.

Я замер, держа монетку на ладони.

Выходило занятно. Покойник сидит тут лет сорок, а то и пятьдесят. Но кто-то навещал его не так давно. Года три назад, а то и меньше. Вероятно, курил тут трубку, да эту самую полушку и обронил, когда копошился с кисетом.

Кравцов! Кто же еще?

Я подержал полушку на ладони еще пару секунд, потом аккуратно положил ее обратно под тот самый камень. Не моя это монета, и с собой ее брать я не буду. Издавна люди ведают, что мертвых обкрадывать нельзя. Это сулит беду. Вот и Кравцов на собственной шкуре вскоре убедился…

Да и вообще брать что-либо из этой пещеры я не собирался. Тем более при таком «охраннике» — я бросил взгляд в сторону мумии.

Я еще раз осветил пещеру лампой, но больше ничего любопытного не обнаружил.

Перекрестился, поднял с земли кокон с Ханом и пошел на выход из этого склепа.

Выбираться оказалось тяжелее, чем лезть сюда. Лампу пришлось убрать в хранилище, чтобы освободить хоть одну руку. Но бочком-бочком мне наконец удалось протиснуться наружу.

Вывалился в снег и вздохнул полной грудью. Снаружи было зябко, зато после затхлой пещеры дышалось хорошо.

Сапсан стоял там, где я его и оставил. Торба с овсом уже была почти пуста. Мерин казался напряженным: уши дергает, ноздри раздуваются, глаз косит в сторону расщелины.

— Все, дружище, успокойся, уже уходим, — пообещал я ему. — Нечего нам тут больше делать, вот только раненого товарища при дневном свете надо осмотреть.

Хан в коконе едва шевельнулся. Я почувствовал слабый отклик, и он снова затих.

— Потерпи, братец. Сейчас гляну тебя.

Я сел за камнем, чтобы хоть немного укрыться от ветра, расстелил бурку и осторожно развернул кокон. Хан выглядел хреново, откровенно говоря.

В пещере, при керосинке, я видел только кровь да сбитые перья. Теперь же стало ясно, что его действительно исклевали. На голове, возле шеи, на груди и у крыла виднелись мелкие рваные ранки от птичьих клювов.

Я аккуратно раздвинул перья. Сокол дернулся и жалобно прощебетал.

— Тихо, тихо, дружище… — прошептал я. — Знаю, что больно, вижу…

Одно крыло пострадало сильнее прочего. Я осторожно ощупал косточки, почти не нажимая. Хан терпел, только подрагивал всем телом. Но перелома не было, слава Богу. А вот кожа у основания крыла была проколота в нескольких местах.

Если, например, на него налетела стая ворон, то даже такому бойцу, как Хан, пришлось бы туго. Вороны птицы умные, злые и шибко наглые. Одну или даже несколько сокол бы разодрал без вопросов. А если их был десяток? Если били сверху, снизу, сбивали с крыла, гнали к скалам?

Перед глазами невольно всплыла старая история, случившаяся с Кравцовым. Воронья стая расклевала и сбросила жертву вниз со скального уступа. Страшная смерть. Сначала ведь я думал, что это могла быть просто страшная байка, а потом она как-то слишком уж ловко легла на всю эту историю с вороньей шашкой. Теперь еще и дополнительные доводы появились.

— Ох, не нравится мне это, дружище, — сказал я Хану.

Он чуть повернул голову, словно согласившись.

Я достал чистую материю, фляжку самогона и мазь Пелагеи Ильиничны. Раны промывать на таком холоде было сомнительной радостью, но грязь и засохшую кровь оставлять тоже негоже.

Пришлось работать быстро. Смочил тряпицу, аккуратно промокнул самые поврежденные места, потом нанес мазь тонким слоем, где удалось.

— Вот и умница, — пробормотал я. — Боевой ты мой товарищ, еще повоюем.

Снова уложил его в кокон. Крыло прихватил тканью к телу, чтобы не болталось. Не туго, но надежно.

Сокол и ворон.

Если шашки связывают всех «тотемных» зверей и птиц, то по моей логике они должны бы держаться вместе. Ну не дружить, черт с ними, но хотя бы не враждовать. А тут выходило, что кто-то словно натравил воронье на Хана. Связано ли это как-то с тем, что наши дорожки с Остапом разошлись?

Я тряхнул головой.

— Хватит, Гриша, переливать из пустого в порожнее, — буркнул себе под нос.

Вполне может быть, что ранения Хана никакого отношения к воронам не имеют, а я тут сейчас напридумывал черти знает чего.

Только вот случайностей опять выходило что-то многовато.

Я поднялся, убрал лишнее в хранилище, проверил, как закрыт кокон. Хана пристроил на луку седла, на его привычное место.

Пока возился, день вокруг заметно изменился. Сначала показалось, что глаза после пещеры чудят и к свету все не привыкнут. Но нет, небо над предгорьями явно почернело, ветер, до того резкий, но терпимый, вдруг стал усиливаться, неся с собой все больше снега.

Сапсан вскинул морду и глухо заржал.

— Вижу, — сказал я. — Мне тоже не нравится.

С дальнего склона сорвало белую шапку. Она с нарастающим шумом пошла вниз, расползаясь меж камней. Сначала медленно, потом все быстрее. В воздухе закружила мелкая ледяная крупа, стегая по открытым участкам кожи.

Твою ж…

Если буря накроет меня здесь, в предгорьях, одному, с раненым Ханом и без нормального укрытия будет тяжко. Дорогу переметет за какие-нибудь полчаса. Потом ищи направление по памяти и молись, чтобы Сапсан, не дай Бог, ногу не подвернул.

Попону с мерина снимать не стал, пущай остается, теплее будет. Я накинул бурку на плечи, проверил подпругу и вскочил в седло.

На мгновение обернулся к расщелине и кивнул ей, словно прощаясь с оставшимся внутри «охранником».

Много вопросов, а ответов, как всегда, с гулькин хрен.

Снег бил в лицо все сильнее, норовя сорвать башлык и бурку.

— Но, родимый! — скомандовал я, направляя Сапсана вниз по склону.

Мерин пошел осторожно, а я пригнулся, прикрывая кокон с Ханом телом. Старался держать направление к станице.

Даст Бог, успею вернуться, пока не жахнул настоящий буран…