Глава 16 · Снежная буря

Ветер разошелся не на шутку. Сначала просто подталкивал в спину, сыпал колючим снегом в лицо и заставлял Сапсана чаще мотать головой. Потом стало хуже.

Снег повалил стеной, забивался в глаза, лез под башлык, набивался во все щели. Мир вокруг сузился до пары шагов перед мордой Сапсана.

— Твою ж дивизию… — выдохнул я и тут же закашлялся.

На кокон Хана от греха накинул старый полушубок, что был у меня в хранилище. Похоже, птица сейчас лежала без сознания в своем «кабинете», но на таком ветру проверять было безумием. Для раненого сокола это могло закончиться плохо.

Сапсан шел осторожно. Видел тоже худо и копытом щупал каждый камень перед собой. Только дорога, по которой мы сюда добрались, исчезала прямо на глазах. Еще немного, и разглядеть хоть что-то стало бы невозможно.

Очередным порывом меня чуть не выкинуло из седла. Мерин шарахнулся, поскользнулся, но удержался.

Испытывать судьбу я не стал. Спешился и сразу провалился в снег по колено. Бурку раздувало, выворачивало, пыталось сорвать с плеч.

Сапсан тоже вымотался. Он развернулся боком к ветру, а я зашел с подветренной стороны, прижался к нему и поправил полушубок на коконе.

— Стой, родимый, — прошептал я. — Стой. Чутка переждем да передохнем.

Сапсан тяжело дышал, от него валил пар. Я провел рукой по спине под попоной и скривился. Спина была сырая от пота. Его бы сейчас обтереть сухими тряпками, да куда там. Придется терпеть и надеяться, что не застужу. Теперь идея оставить на нем попону перед выходом такой уж умной мне не казалась.

От воя ветра закладывало уши. Руки мерзли. Приходилось держать Сапсана, а меховые варежки уже ни черта не спасали. Страшно подумать, что было бы без них. Пальцев я почти не чувствовал. Даже покалывать переставало.

Вот это мне шибко не нравилось.

Холод штука коварная. Когда перестаешь что-то чувствовать, значит, до обморожения рукой подать. В прошлой жизни на Вологодчине я такого насмотрелся. Сосед Ваня «Беспалый» однажды по синей лавке до дома не дошел, в сугробе заночевал. Мужику и сорока не было, а пальцы тот сугроб забрал у него на всю жизнь.

— Не дождетесь, — пробормотал я, сам не понимая, на кого взъелся.

Хан подал сигнал из кокона. Размытый, толком не разобрать. Я в ответ отправил ему картинку того, что творилось за стенами его мехового дома. Похоже, выглядывать он сразу передумал и снова затих.

Мы постояли на месте, пока самые сильные порывы не прошли. Я даже счет времени потерял. То ли десять минут прошло, то ли полчаса, черт его знает.

Наконец Сапсан дернул головой. Сперва я решил, что он нервничает, но быстро смекнул: мерин тянет в одну сторону.

Не мечется, не бьется, а упорно продирается по сугробам. Заметил, что я иду за ним, и потянул увереннее. Память на дорогу у него похоже лучше моей. Да и спорить я не собирался. Лучше уж идти, чем замерзнуть тут к чертям собачьим.

Знал бы, что так выйдет, остался бы на время бури в той пещере. Палатка с печкой у меня с собой. Думаю, и мерину какое-никакое укрытие сообразил бы. Да что теперь. Задним умом мы все шибко умные.

Я шел сбоку от Сапсана, не отпуская его и стараясь не отставать. Он вперед не рвался. Оседлать его мне, само собой, даже в голову не приходило.

Иногда казалось, что мы тупо наматываем круги. Куда ни глянь, одна белая муть. Изредка попадались какие-то кусты, но ориентиром они быть не могли.

Несколько раз я пробовал различить направление по ветру. Куда там. Он то бил снегом прямо в лицо, то вдруг задувал сбоку, сбивая нас с прямой.

А Сапсан все шел и шел. Казалось, так будет всегда. Но через некоторое время он начал спотыкаться. Первый раз я списал на случайность, а во второй он едва не сложил передние ноги. Я перехватил повод и сам чуть не сверзился ему под копыта.

— Э, нет, брат, держись, — прохрипел я. — Только не это.

Нужна была передышка. Мы остановились за каким-то небольшим бугром, где снега было самую малость поменьше. Пальцы почти не слушались. Сбруя на мерине задеревенела от мороза.

Я снял с седла торбу, замерзшими руками подсыпал овса и накинул Сапсану на морду. Пока мерин жадно жевал, хоть немного восполняя силы, я снял переметные сумы и убрал в хранилище. Вес вроде небольшой, но сейчас каждый фунт на счету.

Потом достал из хранилища кувшин с узваром. Не горячий, обычной комнатной температуры, но сейчас и это подарок. Сделал несколько глотков, присел и стал растирать Сапсану ноги ладонями и тряпкой, сбивая снежную корку с путовых суставов.

— Терпи, дружище. Во, гляди, бабку и пясть почистил. Легче идти будет, — бормотал я.

С себя тоже стряхнул снег, поправил башлык и бурку. Можно было двигаться дальше.

Шел пешком, держась рукой за стремя. Когда Сапсан застывал, подталкивал его плечом. Силы подходили к концу. Пару раз уже и сам падал, но все-таки находил силы подниматься и двигаться дальше.

Шли мы так долго. Буря то слабела, давая маленькую передышку, то снова показывала характер. Щеки и все лицо знатно онемели, ресницы смерзлись. Я растирал, пытался отогреть, но помогало хреново.

Уже начал думать, не схорониться ли в какой-нибудь яме или овраге. Если силы покинут на открытом месте, шансов выжить не останется. Но Сапсан упрямо шел вперед, а я полностью положился на его звериное чутье.

И тут сквозь вой ветра донесся звук.

Сначала показалось, что мне чудится. Глухой, отдаленный удар. Потом я понял, что это звон колокола.

Я остановился, прислушиваясь. Сапсан тоже замер и вскинул уши. Удар снова донесся до нас. Кажись, справа и чуть впереди.

— Спаси Христос, батюшка Василий, или кто там сейчас у вас звонит, — выдохнул я.

Похоже, звонили именно для таких заплутавших, как мы с Сапсаном. Для тех, кого непогода застала вне станицы и кому теперь нужен был хоть какой-то ориентир и шанс вернуться домой.

Мы свернули правее. Теперь двигались не только по чутью мерина, но и на звон колокола.

Примерно через полчаса, а может, и больше, впереди мелькнул первый огонек, сразу добавивший сил. Я понял, что это на сторожевой вышке запалили сигнальный огонь.

Попытался хохотнуть, но вышло только просипеть.

— Давай, дружище, — сказал я. — Почитай дотянули, родимый. Еще чуток.

Сапсан, будто понял, шагнул бодрее. Да и я, отдавая последние силы, ускорился.

На подходе к станице нас заметили. Навстречу выскочили два казака с фонарями. Я даже не разобрал, кто это был. Чьи-то руки взяли Сапсана под уздцы. Кто-то подхватил меня за плечо.

— Домой… до дому помогите дойти, братцы, — прохрипел я.

Когда ступил на наш баз, начался откат. Видимо, силы, которые организм собрал, чтобы выжить, в один миг закончились. Меня подхватил выскочивший Аслан.

— Гриша, где ж тебя носит! Твою ж… — ругнулся он.

— Братка, Хана сними и в дом. Да Сапсана обиходить надо, согреть. Натерпелся он шибко.

Ноги подкосились. Дальше все пошло кусками, как в тумане. Свет, чьи-то теплые руки. Меня куда-то несут.

— Подальше от печи! Сразу в жар нельзя! — рявкнул дедушка.

— Сапсана… — прохрипел я.

— Обихаживают его уже, — отозвался Аслан. — Не дергайся, братка. Сема с Данилой занимаются.

С меня стянули одежду, сапоги, уложили на кровать и начали растирать. Сначала я почти ничего не чувствовал. Потом нещадно закололо, особенно в пальцах на руках и ногах. Им досталось больше всего.

— Болит? — спросил дедушка.

— Болит, деда, — выдавил я.

— Это хорошо. Значит, вконец не отморозил.

— Хан, — вспомнил я и попытался подняться. — Где Хан?

— Да тут он. Алена его глядит. Рану промыла, обработала. Не переживай, в порядке он. В порядке!

Меня накрыли теплой овчиной. Рядом появилась Пелагея и начала растирать все тело сухой шерстяной рукавицей. Потом еще каким-то жиром смазала.

Третью кружку горячего чая с медом в меня уже почти влили силой, и она наконец стала согревать по-настоящему.

— Сапсана обтерли, просушили, копыта проверили. Воды тепленькой дали. Стоит теперь, овес жует, косится все, — забежал и отчитался Семен.

— Добре, — прикрыл я глаза.

— Ты, Гришка, пока не засыпай, погодь, — дед потряс меня за плечо. — Сейчас в баньку надо тебе.

— Можно разве, дедушка? — пробормотал я.

— Можно, коли с умом. Ее Васятка с Гришатой уже приготовили. Не жаркая сегодня. Сначала в предбаннике посидишь, потом в парную, кости чуть прогреть. Аслан, ежели жарко будет, дверь нараспашку держи, сильно распаривать Гриню сейчас нельзя.

— Сделаю, дедушка, — отозвался Аслан.

До бани меня довели под руки Семен с Асланом. Усадили на лавку в предбаннике.

— Не горячо, Гриша, нормально там.

— Да вижу я.

— Видит он, — хмыкнул горец. — Ты сейчас дальше собственного носа не видишь, братка.

В парной я, кажется, окончательно ожил. Даже вздохнуть смог нормально.

— Аслан, плесни чутка на камушки, — попросил я. — Да веничек бы.

— Сейчас, Гриша. Токмо немного.

Сема повел веником над головой, почти под самым потолком, равномерно распределяя поднявшийся жар. Потом очень бережно прошелся и по моей спине и груди.

Как меня довели до постели и уложили, я уже, ей-богу, не помню. Организму нужен был отдых и крепкий сон. Почувствовав безопасность, мозг сам решил, когда выключить мне свет.

Проснулся я от того, что кто-то тряс меня за плечо. Сначала решил, что это во сне. Но втянул носом вполне настоящие запахи и открыл глаза.

— Гриш, — позвал Семен. — Гриша, проснись.

— Чего? — спросил я, на удивление без хрипа, и стал подниматься на постели.

У кровати стоял Семен Дежнев. За его плечом маячил Данила.

— Пронька не вернулся, — сказал Семен.

— Как это не вернулся?

— Должен был еще до темноты быть дома. А его все нет. Мать воет, Трофим Бурсак сам не свой, ехать собрался, искать, людей собирает. Пока буран лупил, его не пускали. А теперь вроде стихать начало, вот мы и собрались тоже съездить.

Я сел и сделал это на удивление легко. Странное дело: чувствовал себя отлично, будто вчера не завалился домой замороженным полуфабрикатом, а и вовсе ничего особенного не произошло. Только есть хотел очень. Видать, повышенная регенерация, что досталась мне в момент попадания в этот мир, снова сделала свое дело.

— Поснедать мне надо, братцы. Да побольше. А вы пока готовьте лошадей к выезду. Вместе поедем.

— Щас, — Данила дернулся к двери.

— Стоять, — рявкнул дед и поднялся, глянув на нас сурово.

Данила замер.

— Ты, Гришка, из ума вышел вовсе? Тебя самого с того света вытащили, чуть не обморозился весь, а теперь куда собрался? Без тебя разберутся.

— Деда, Пронька ведь там может в сугробе лежать. Может, его и без нас найдут, дай-то Бог. А ежели нет? Не прощу потом себе, что друга выручать не поехал. А со мной все уже в порядке. Ты же знаешь, на мне как на собаке зарастает.

— На собаке… — начал ворчать дед, внимательно меня разглядывая.

— Только поесть бы мне хорошенько, дедушка. Да мяса какого, ежели имеется.

— Мяса ему! — опять буркнул дед.

В итоге остановить меня у него не вышло. Навернул три тарелки саломахи с мясом, тепло оделся и вышел во двор.

— Васятка, собирайся, чего вошкаешься! — подгонял друга Гришата.

— Постой, братцы, — сказал я. — Нечего всей толпой ломиться. Только друг дружку растеряем.

— Гриша… — начал Васятка.

— Поедут Семен, Данила, Аслан и я. Васятка с Гришатой, вы остаетесь и баню нам готовьте. Взял бы Леню, он следопыт хороший, но хворает как назло. Когда вернемся, отогреваться пойдем. Глядите, чтобы горячей воды в достатке было.

На крыльцо вышел сердитый Игнат Ерофеевич, проверяя наши сборы.

— Ищите у балок да оврагов, — сказал он. — В такую погоду человек всегда туда жмется. Там хоть какая защита от ветра да снега имеется.

— Понял, деда.

Аслан положил мне руку на плечо.

— Братка, тебе бы дома остаться.

— Ты-то хоть не начинай, а? — проворчал я.

Он только махнул рукой.

Тронулись на возке и скоро выехали из станицы. Лошади фыркали, сначала шли с большим неудовольствием, но понемногу втянулись. Ветер, слава Богу, уже поутих. Гнал поземку, что струилась змейками по дороге и сугробам.

Выехали в сторону выселок Турова. Дороги, можно сказать, не было, одно лишь направление. Правил Аслан, Семен держал в руках зажженную керосиновую лампу.

Еще только начинало светать, так что света не хватало, да и вдруг его Проня разглядеть сможет!

Следов, само собой, видно не было. Да какие к черту следы, если и дороги не разберешь. Буран ночью поработал на славу. Хан бы сейчас в таких поисках пригодился как никогда, но у нашего разведчика больничный. Самому бы скорее выкарабкаться.

— Левее держи, — сказал я Аслану. — Дед прав. Надо ближайшие балки и овраги проверить. Пронька не дурак, скорее там бы и схоронился от ветра.

— Добре, Гриша, — отозвался Аслан.

Он правил аккуратно. Лошадям было нелегко, радости этот выход им явно не доставлял. Данила сидел справа от меня, то и дело привставал, щурился в предрассветную серую муть.

Поначалу без толку. Я уже хотел усадить его до балки, чтобы не дергался, когда тот резко вскинул руку.

— Стоять! Там что-то есть!

Возок дернулся и остановился. Я спрыгнул в снег, провалился почти по колено, выругался и вместе с Семой двинул за Данилой.

Сперва заметил занесенный куст. Но через несколько шагов понял, что ошибся. Из сугроба торчала лошадиная голова.

— Твою ж дивизию… — выдохнул я.

Лошадь лежала на боку. Круп и бока замело полностью, вокруг глаз иней, ноздри и морда покрыты ледяной коркой. Дыхание редкое, прерывистое. Но глаза, разглядевшие нас, были живые. Смотрели с мольбой о помощи. Значит, надежда выходить ее еще имелась.

Мы стали разгребать и увидели, что седло съехало набок. Подпруга была оборвана, видно, лопнула. Повод примерз к земле намертво.

Седока, конечно, рядом не было.

— Это же Туманка, Пронькина лошадка, — сказал Даня.

— Она, — вздохнул я, уже внутренне подобравшись. — Она родимая.

Аслан подошел и принялся помогать. Мы откопали кобылу, очистили морду от снега, растерли как смогли тряпками.

— Сема, режь сбрую. Гляди, примерзла как. Иначе до станицы не доберется.

— А Проня? — дернулся Данила.

— Если сейчас Туманке не помочь, потеряем ее.

Я хлопнул кобылу ладонью по шее.

— Эй, родимая, не спать.

Седло снять просто так не вышло. Пряжки покрылись льдом, ремни задубели. Сема пытался расстегнуть, но не получилось, пришлось резать.

— Сбрую жалко.

— Ничего, Сема. Туманку еще жальче. Давай веревку под брюхо заводим. Надо помочь ей подняться.

Мы взялись с двух сторон.

— На счет? — спросил Даня.

— На три тянем, только шибко не дергаем. Просто помогаем.

С третьей попытки получилось. Лошадь поднялась и тяжело задышала. Сема и Данила подперли Туманку с боков, чтобы та снова не завалилась. Я накинул на нее попону, которую мы везли в возке на такой случай.

Кобыла сделала первый неуверенный шаг, за ним и второй.

— Вот так, родимая. Пошла, и хозяина твоего сыщем, не переживай.

Туманка, будто и впрямь поняла, сделала еще пару шагов и вдруг потянулась мордой в сторону оврага. Ноги у нее еще подрагивали, дыхание не выровнялось, но держалась уже сносно.

— Туда, — сказал Данила, щурясь в серую муть. — Гриша, глянь-ка. В овраге, кажись, пятно какое-то.

Я всмотрелся. Поначалу, кроме кривого снежного склона да голых кустов, ничего не разглядел. Потом и правда приметил почти у самого дна оврага темное пятно.

— Аслан, держи Туманку. Сема, Даня, со мной.

Склон был гладкий, но стоило начать спускаться, как ноги провалились под наст, пробивая корку под напорошенным снегом. Я плюнул на все, сел на задницу и скатился вниз, словно с горки. Парни повторили за мной.

Внизу ветра было ощутимо меньше, вот почему в таких местах дед и велел искать. Темное пятно оказалось буркой. Ее натянули как маленький шатер. Один край придавило снегом, другой был накинут на обломанную ветку.

— Проня! — рявкнул Данила и кинулся вперед.

Я успел схватить его за ворот.

— Стой, дурень. Аккуратно разгребать надо, не то снегом завалит.

Мы с Семой осторожно откопали край. Под буркой что-то шевельнулось. Потом я услышал тихий голос.

Живой. Слава Богу. С плеч словно тяжеленный груз свалился.

— Пронька, — выдохнул я. — Ты живой там?

— А куда я денусь… — просипели из-под бурки. — Бурсаков так просто не возьмешь.

— Сейчас достанем тебя, герой, — сказал Сема повеселевшим голосом.

Мы подняли бурку. Проня лежал на боку, поджав одну ногу. Башлык смерзся, даже прихватило к щеке, видать, так надышал. Брови и ресницы белые от инея, губы посинели. Но глаза довольные и упрямые.

Даня тут же сунулся, пытаясь его приподнять.

— Ай, твою ж…

— Данила, погоди. С ногой у него что-то, — сказал я и снял рукавицы. — Нога болит, Проня?

— Да, Гришка, все болит, — прохрипел он. — Но нога… Правая, кажись, сломана.

Я осторожно провел рукой ниже колена. Проня дернулся и зашипел сквозь зубы.

— Не ори, — сказал я. — Орать дома станешь.

Данила скинул с плеч свою бурку и накрыл болезного.

— Как ты тут оказался? — спросил я.

— Подпруга лопнула, — Проня сглотнул. — Туманка понесла, а я слетел. Ногу вот… то ли при падении, то ли она копытом задела, так и не понял. Потом она ушла, а я ползти пробовал, да куда там. Больно было шибко и сил нет. До оврага вот добрался, бурку натянул, да думал, пережду сильный ветер.

— Переждал, чертяка, — выдохнул Сема. — Еще бы чутка, и завалило бы тебя. До весны тогда тут пережидал бы.

— Да не трясите меня так, — шикнул Проня. — И так тяжко.

— Не будем, — сказал я. — Слушай, Проша, сейчас немного разотрем тебя, попить дадим, а там в возок и домой.

— Добре. На все согласный я нынче, Гриша.

На этот раз в хранилище у меня была припасена фляжка с горячим сладким чаем. Им и напоили Проню. По маленьким глоточкам он всю ее и выхлебал.

Сема растирал ему руки сухой шерстяной рукавицей. Данила плечи, грудь и ноги прямо через одежду. Аслан спустился к нам, оставив Туманку наверху, привязанной к возку.

— Ногу ему закрепить надо, — сказал он, глянув на Проньку.

— Надо, — кивнул я. — Палки ровные найти бы.

С ровными палками для лубков в овраге было так себе, но Сема быстро выломал из кустов подходящие. Я обмотал их тряпьем, приложил по бокам ноги и перетянул. Проня при этом вцепился зубами в край бурки.

— Терпи, казак, — тихо сказал Аслан. — Атаманом будешь.

— Угу, — просипел Бурсак.

Поднимать его пришлось всем, здоровый он уж больно. И вытащить из оврага к возку оказалось той еще задачей. Но с Божьей помощью справились.

Проньку положили в возок, укрыли овчиной и буркой. Туманка все это время косилась на хозяина, понурив голову.

— Нашли твоего дурня, — сказал я ей. — Теперь домой, хватит нам на сегодня.

Должно было уже светать, но из-за этой чертовой погоды видимость улучшилась ненамного. Ладно хоть небо посерело, и то легче.

Лошадки тянули возок домой. Туманка как могла поспевала за нами в поводу. Ее Сема держал, да поглядывал. Несколько раз приходилось вылезать и толкать, когда полозья крепко увязали в снегу.

Возок скрипел, выбирался из сугроба, чтобы вскоре провалиться вновь.

Проня отогревался под овчиной и помалкивал. Только о своей лошадке все беспокоился.

— Гриша, Туманка там как?

— Идет, Проша, идет, — ответил я. — Не бросим твою кобылу, не беспокойся.

Ветер опять усилился. Чертовы заносы, через которые приходилось толкать возок, изрядно вымотали нас всех. Лошадок в первую очередь. И когда впереди наконец мелькнули огни станицы, я выдохнул. А услышав отдаленный собачий лай, и вовсе улыбнулся.

У ворот Бурсаков уже суетились люди. Видать, собирали казаков, чтобы тоже двинуть на поиски Проши. Первым к нам вылетел Трофим.

— Проня! — рванулся он к возку.

— Живой он, дядька Трофим, — сразу успокоил его. — Нога, правда, сломана. Ну и замерз шибко, доктора звать надо.

На лицах встревоженных людей наконец-то появилось облегчение.

Под причитания Прошиной мамки мы всем миром занесли его в дом. За доктором уже отправили. Можно было выдохнуть, и слава Богу.

— Бать, Туманку надо обиходить, — сказал Проша перед тем, как закрыть глаза и провалиться в сон. — Померзла она шибко.

Мы оставили семейство Бурсаков и пошли обихаживать своих потрудившихся лошадок. А потом нам предстояло всей дружной гурьбой отправляться в баньку, которую уже довели до полной готовности Васятка и Гришата, довольные нашему возвращению.

* * *

Через несколько дней после бури начались морозы. Январь подходил к концу. Небо расчистилось от хмари, и солнце отсвечивало от белого снега так, что приходилось щуриться.

Пронька лежал дома и бесился от скуки. По словам нашего доктора, бегать будет уже скоро, но пока ногу тревожить никак нельзя. Мы с парнями старались навещать его каждый день.

Хана после его последнего загула по непонятным пещерам тоже наконец выходили. Мороки с ним было не меньше, чем с Пронькой. Рана затянулась, крыло уже работало, но я настоятельно велел ему пока не пытаться летать. Время еще выждать требовалось. Да и погода нынче для него нелетная.

Что меня радовало, так это аппетит воздушного разведчика. Жрал обжора, казалось, в три горла. Я даже образами попытался намекнуть ему, что есть риск отожраться до упитанного индюка. Но тот на мои советы лишь щелкал клювом и настоятельно требовал дополнительную пайку.

— Гриша, а куда в него столько помещается? — спросила как-то удивленная Маша.

— Не знаю, Маш. Может, он отъедается перед спячкой, — улыбнулся я.

— Как мишка, что ли, спать собрался?

— Может быть, может быть… — потрепал я нашу почемучку по голове, краем глаза заметив, как Хан косится на нас вопросительно-недовольным взглядом.

* * *

Долго размеренное домашнее спокойствие не продлилось. Уже через пару дней, когда я сидел у окна и возился с Ханом, проверяя, как идет восстановление, в горницу вошел дед и сразу стало ясно, что дело неладно.

Игнат Ерофеевич был весь встревоженный, собранный, злой какой-то. Его поведение мне не понравилось. Я-то знал, что он ходил в правление, со стариками в совете что-то рядить.

Я приподнялся ему навстречу.

— Что такое? Не станица ли горит, дедушка?

— Хуже, Гришка, — недовольно потряс головой старик. — Чиновник нехороший к нам приехал.

— Какой еще чиновник? — не сразу понял я.

— Дык из Ставрополя к нам отправили. Из губернского присутствия вроде как. По фамилии Сухоруков. Проверяющий, растудыть его… — вздохнул дед.

— А чего же в такую пору надумали? Разве ж что-то срочное случилось? Дороги едва после бури пробили, хороший хозяин и собаку во двор не выгонит.

— Вот и я про то же, — мрачно сказал дедушка. — Непонятно к чему такая спешность. Приперся вдруг ни с того, ни с сего, бумагу показал, все честь по чести. Трофимыч теперь за голову хватается. Чего-то не ладно там у него, видать.

— Понял, деда. Пойду-ко дойду до атамана пройдусь. Может, чем помочь смогу.

Собираясь, я переваривал услышанное. Причина отправлять кого бы то ни было в Волынскую из Ставрополя должна быть весомая. Тем более в такую пору года и погоду. Значит, кому-то понадобилось напихать палок в наши колеса.

Уж не Рубанский ли опять воду мутит?

Может, решил, раз уж прихлопнуть меня все никак не выходит, попробовать через таких вот проверяющих дело сладить. Пока других мыслей на сей счет у меня не было. В любом случае Строева нужно навестить.

Подходя к правлению, заметил у крыльца незнакомый крытый возок. А когда открыл дверь в кабинет атамана, сразу увидел и самого проверяющего.

Иван Иванович Сухоруков оказался мелким сухим человечишкой лет сорока пяти, может, пятидесяти. Лицо узкое, нос острый, губы тонкие. В сером сюртуке он сидел у стола и что-то записывал на бумаге. На меня лишь мельком поднял взгляд, будто на насекомое глянул.

— Здорово дневали, Гаврила Трофимович, — поздоровался я с атаманом.

— Слава Богу, Гриша, — буркнул он озабоченным тоном. — Чего хотел?

Чиновник теперь тоже поднял на меня холодные цепкие глаза.

— А это кто у вас? — спросил он сухо.

— Григорий Прохоров, — ответил Строев.

— Знаете ли, я прибыл не для бесед с малолетними, Гаврила Трофимович, — проговорил Сухоруков гнусавым голосом. — Мне надлежит произвести проверку по предписанию, на котором подпись в том числе и от наказного атамана имеется. Извольте предоставить подворные списки, документы по учету земель, списки иногородних лиц, отчеты по работе школы, податные бумаги и журналы станичного правления. Работы много, а потому давайте не будем затягивать.

Было видно за версту, канцелярская крыса попалась занудная и въедливая. И, вероятнее всего, заранее наученная, чтоб кусать побольнее и поподлее. Просто так от нее отделаться не выйдет.

Гаврила Трофимович встал и прошелся по кабинету, был он мрачнее тучи. Я знал, что последнее время Строеву приходилось обходиться без писаря. Неужто сам успел напортачить за столь короткий срок? А может это Гудка еще раньше чего с бумагами начудил.

Но скорее всего, изрядную часть запрашиваемой чиновником документации в нашей станице никто никогда толком и не вел.