Глава 17 · Бумажная власть

В итоге проверка документов обернулась для Строева форменным позорищем. Что смог, то он Сухорукову, конечно, предоставил. А куда деваться? Приказ у ревизора на руках, полномочия имеются, не вытолкаешь же его за ворота.

Только стоило этому въедливому чиновнику влезть в журналы, как сразу началось… Одни книги противоречат другим. Записи были проведены кое-как. Часть бумаг из списка вообще не сыскали, и не понятно то ли потеряли, то ли отродясь их не вели.

Все это я узнал вечером от дедушки. Радио совета стариков работало исправно, да и сам он в кабинете атамана частый гость. Меня накануне из правления, по настоянию Сухорукова, попросили на выход. Мол, нечего тут казачонку крутиться, когда взрослые дяди серьезными делами занимаются. Гаврила Трофимович знал, что я в таких делах многим фору дать могу, но спорить при ревизоре не стал.

Кто бы мог подумать, что Дмитрий Антонович Гудка, много лет отвечавший за канцелярию, дела вел, мягко говоря, неважнецки. Дедушка, правда, нареканий к нему на своей памяти не припоминал, мол человек уважаемый, считай второй в станице после атамана. С виду все у него было чинно и справно.

Да только последние месяцы он боролся с болезнью и обязанностями своими уже толком и не занимался. Строев выкручивался сам, как мог. Вот теперь и имели то, что имели.

А спрос за все эти чернильные огрехи в любом случае будет с атамана, а не с Гудки. Писарь в постели лежит, какой с него нынче спрос? Да и выздоровеет, особо ничего не изменится. Атаман подписывал, атаману и ответ держать.

— И чего, дедушка, в итоге? — спросил я.

Мы сидели за столом. В печи потрескивали дрова. Я налил старику горячего чаю и поставил выпечку, что Дашка Дежнева поутру настряпала.

Дед сделал глоток, покрутил седой ус и наконец ответил:

— А то, что чиновничек энтот, Сухоруков, зубы показал. Сидит, глазенки свои мышиные щурит, каждую бумажку от начала до конца изучает, пометки себе делает. Сперва вроде складно говорил, мол порядок нужен. А как Гаврила Трофимович очередной книги по землям не сыскал, так тот сразу и взъелся бес.

— Неужто угрожать вздумал?

— А как же, — дед хмыкнул. — Говорит, за такое штрафы положены и дальнейшее разбирательство. Обещался и в полк в Пятигорск донесение состряпать, и в войсковую канцелярию в Ставрополь. А тогда уж Трофимыча нашего, да и всю станицу, встряхнут по всей форме. Атаман кулаки сжал, и я уж думал, прямо там этого чинушу прибьет.

Я представил Строева в ту минуту и невольно поморщился.

— А дальше?

— Дальше за школу ухватился, — дед вздохнул и глянул на огонь. — С чего, говорит, такие деньжищи пошли? Кто дозволил? Почему в журналах расход не расписан? Учителям жалованье, стекла, доски, скамьи, книги, крыша. И все это будто из воздуха выросло.

— Так бумага из полка была.

— Была, — кивнул дед. — И слава Богу, что нашлась. Там прямо написано, что за свой кошт строить и обустраивать не возбраняется. Вот тут Сухорукову пришлось язык прикусить.

Дед долил себе чаю и скривился.

— Потом к иногородним прицепился. Тут уж и правда у Гудки каша с писаниной. В разных журналах по-разному записано, и где правда, сам черт не разберет. Земля на выселках одним порядком идет, по мерной бумаге другим. Кто к чему приписан, кто где жить должен, кто за какой участок отвечает… Ай! — дед махнул рукой. — Сам черт ногу сломит.

— Понятно, — протянул я. — Гаврила Трофимович что решил?

— А чего он решит-то, Гриша? Объяснял, что писарь несколько месяцев кряду болеет, вот и случился такой бардак. Только чиновнику что? Ему бумажку вынь да положь. И чтобы все в ней по форме было.

Дед помолчал, потом добавил:

— Чует мое сердце, Гришка, не просто так он к нам прилип. Очень уж старательно копает, все приказом прикрыться норовит. А сам пишет, пишет. Похоже, рапорты готовит.

После такого рассказа стало ясно, что Строеву надо помочь. Не знал я, связан ли Сухоруков с графом Рубанским и имеет ли отношение тот к этому наезду, но ситуацию надо было как-то выправлять.

Морозным утром я пошел в правление.

— Здорово дневали, Гаврила Трофимович.

— И тебе не хворать, Гриша, — буркнул он, не оборачиваясь.

— Дедушка рассказал, чего чиновник этот устроил.

— Угу. Вот такие дела у нас, неприглядные, — Строев вздохнул.

— Гаврила Трофимович, — осторожно сказал я. — Вы сами с ним не сладите, если во всех этих бумагах толком не разумеете. Крючкотворы всегда найдут, до чего докопаться. Да и Дмитрий Антонович, как оказалось, ошибок наделал. Что теперь руками разводить?

— Да знаю я! — поморщился атаман. — Знаю, чтоб его, потому и бешусь. В морду дать нельзя, выгнать взашей нельзя. Он серьезной бумагой прикрыт.

— Значит, надо найти того, кто в его же игре будет сильнее. Ну или хотя бы на равных.

Строев уставился на меня.

— Чего ты удумал опять? Кого же я тебе найду-то?

— Андрей Михалыч Бабушкин.

— Старший у этих иногородних? — нахмурился атаман.

— Он самый. Бывший волостной писарь, если не ошибаюсь. Много лет с бумажками и чиновничьей чехардой дело имел. Глядишь, поможет и в наших порядок навести да с Сухоруковым на их крючкотворном языке поговорить.

— Чтобы пришлый, который рядом живет без году неделя, в станичные дела нос совал?

— Он нос и так сунет, если Сухоруков до иногородних доберется. Только уже не по нашей воле, а по его. А так мы сами его позовем. За Бабушкиным смотреть надо в оба глаза. Хитрый, пронырливый, но может, именно такой сейчас и нужен.

Гаврила Трофимович молчал, а я продолжил:

— К тому же Бабушкин передо мной в долгу. Федька Кривой хотел его под шумок проучить, а может и прибить даже, а я его от того избавил. Думаю, Андрей Михалыч не откажется. Особенно если объяснить, что Сухоруков и в его хозяйство обязательно полезет.

Атаман прошелся по кабинету.

— Ох и хитер ты, Гришка.

— Да чего уж там. Вижу ведь, не слепой, как эта крыса канцелярская вас изводит. А что, если из-за его рапортов начнет начальство давить, чтобы в Волынской атамана другого выбрали? Оно надо? А так пущай Сухоруков с Бабушкиным грызутся меж собой. А мы поглядим, кто кого.

Строев коротко хохотнул и махнул рукой.

— Добре, Гришка. Голова у тебя варит, погляжу. Не нравится мне этот Бабушкин. Уж больно гладкий мужичонка, да нос длинный имеет.

Он потер лицо ладонью, выдохнул и уже спокойнее добавил:

— Черт с ним, зови. Только сразу предупреди, чтобы куда не надо не лез и языком лишнего не молол. Поможет дело сладить, тогда поблагодарим по-человечески. А начнет хитрить, ему же хуже будет.

— Понял, Гаврила Трофимович.

— И еще, Гриша, — атаман ткнул пальцем в бумаги. — Покуда Сухоруков не уедет, рядом держись. Не хочу, чтобы эти два шибко умных меня вокруг пальца обвели. Понимаю, что ты университетов не кончал, но мысли правильные у тебя бывают. Не впервой замечаю.

— Буду рядом, Гаврила Трофимович. Про то будь покоен.

— Вот и добре. Езжай за Бабушкиным, а то ближе к обеду опять этот ирод придет с меня жилы тянуть.

До выселок я добрался быстро, на Сапсане. Андрей Михалыч выслушал внимательно. Не перебивал, только время от времени поправлял очки и прищуривался, будто уже прикидывал, как ситуацию выправить.

— Стало быть, проверяющий в бумагах уже копался? — уточнил он.

— Угу. Пока изучает то, что Гаврила Трофимович нашел из всего списка требуемого, — кивнул я. — Характер у этого Сухорукова больно поганый.

Бабушкин улыбнулся.

— Характер поганый делу не мешает, Григорий Матвеевич. Ежели человек грамотный, с ним завсегда договориться можно. Я уж это племя хорошо знаю, поверьте.

Он постучал пальцами по столу и глянул на меня.

— Вот что, Григорий. Езжайте в станицу. Я соберусь и подъеду сам. Скоро буду. А можете и обождать, ежели хотите.

В станичном правлении мы с Бабушкиным объявились примерно за час до полудня. Он вырядился не хуже Сухорукова: вычищенный сюртук, зализанный пробор, подстриженная бородка, ровно сидящие очки. Сапоги хоть и не новые, но начищены до блеска. При нем кожаный портфель, пачка чистых журналов и письменные принадлежности.

Гаврила Трофимович, увидев его, только крякнул.

— Ну ты и нарядился, Андрей Михалыч.

— Мое почтение, Гаврила Трофимович, — поклонился Бабушкин. — Документы требуют внимательности и аккуратности во всем. В том числе и во внешнем виде писаря, с этими документами работающего.

— О как загнул! — уважительно прищелкнул языком Строев и, кажется, начал верить, что наш план может сработать.

Сухоруков зашел в кабинет, когда Бабушкин уже сидел за столом, а перед ним лежали раскрытые журналы, ведомости и копии.

Вид у ревизора был важный. Похоже, опять собрался разнос учинять. Но стоило ему разглядеть Андрея Михалыча, как лицо сразу изменилось. Они несколько секунд молча смотрели друг на друга, видать, оба почуяли что-то. Я невольно хмыкнул. Похоже, нашла коса на камень.

Эти два бумагомарателя даже были чем-то похожи. Оба в очках, с тонкими пальцами, оба сухощавые. Разве что Сухоруков представитель власти, а Бабушкин, по сути, ссыльный и ровней ему в этой ситуации не являлся.

— Добрый день, — первым нарушил паузу Бабушкин.

— Позвольте представить, Иван Иванович, — сказал атаман. — Андрей Михайлович Бабушкин. Он помогает нам в бумажных делах разобраться, покуда наш прежний писарь болеет.

— Мне помощники особо не требуются, — сухо сказал чиновник.

Бабушкин аккуратно положил перо и поднялся.

— Приятно познакомиться, Иван Иванович. Я из числа новопоселенных на здешних выселках. В прежнее время состоял при волостном правлении, так что о бумажной работе знаю не понаслышке.

Сухоруков прищурился.

— Волостным писарем, значит, были?

— Именно так.

Вот тут Сухоруков задумался. Строев кашлянул в кулак, пряча усмешку. Я тоже едва не хохотнул, но вовремя сдержался.

— На выселках, значит… — задумчиво протянул ревизор.

— Именно. Вот добрым соседям и решил помочь, — Бабушкин чуть развел руками. — Вам как никому ведомо, сколько сил отнимает правильное ведение положенных бумаг.

Сухоруков смерил его взглядом.

— Значит, вы уже знаете, в чем дело?

— В общих чертах. Книги и журналы ведены неряшливо. Требуется привести их в должный вид. Часть записей сделана неподобающим образом, некоторые сведения дублированы и в общий итог не сведены. Но все поправимо. Нужно лишь приложить умелые руки и опыт знающего человека.

Он говорил спокойно, ровно. По лицу Сухорукова я понял, что Бабушкин, кажется, уже нащупал к нему ключик.

— Ну что ж, Андрей Михайлович, возможно, вы и правы. Если сможете привести дела в порядок достаточно быстро, это облегчит всем жизнь.

— Буду рад постараться, — отвесив вежливый кивок, холодно улыбнулся Бабушкин. — Вот только мне денька два-три, думаю, понадобятся. Будет ли у вас возможность немного обождать?

Сухоруков недовольно пожевал губами, раздумывая и словно бы что-то подсчитывая в уме. И в итоге, не найдя как законно возразить, согласился с предложением.

В первый же день Бабушкин показал, что понимает, о чем говорит. Не так страшен черт, как его малюют. Если подойти к делу с умом, проблемы уже не кажутся такими неразрешимыми.

К вечеру кабинет атамана превратился в маленькое поле боя. Где видел ошибку, бывший писарь сразу правил формулировки на более правильные. И с арифметикой он дружил явно получше Гудки и тем более Строева, потому циферки в столбцах тоже начали ложиться правильно, суммы сходились идеально. На полу Бабушкин разложил связки бумаг, на лавке журналы, на столе отдельными кучками были рассортированы стопки с надписями: показать, переписать, проверить, убрать подальше.

Последняя кучка мне и атаману нравилась меньше всего, но Бабушкин объяснил тихо и доходчиво:

— Есть бумаги, Гаврила Трофимович, которым лучше вовсе не попадаться на глаза проверяющему.

— И что, прятать их? — мрачно спросил Строев.

— Временно не показывать, от греха подальше. Пока не спросят, под руку совать не станем. Если спросят, покажем, но с нужной оговоркой и объяснением.

— Хитришь ты чего-то, Андрей Михалыч.

— Такая работа, Гаврила Трофимович, поверьте моему опыту!

Следующие два дня прошли в том же духе. Бабушкин с утра являлся в правление при полном параде, раскладывал бумаги и садился напротив Сухорукова. Поначалу они еще цапались. Сухоруков давил положением, Бабушкин почтительно соглашался и тут же показывал, где сам проверяющий торопится с выводом. Делал это так гладко, что Ивану Ивановичу приходилось либо признавать правоту, либо выглядеть дураком.

Дураком он выглядеть не хотел, и тон их разговора постепенно менялся. Требовательность почти исчезла, зато появились подсказки. Получалось уже не противостояние, а совместная возня двух канцелярских крыс над одной ведомостью.

Мы с атаманом, глядя на обоих, только диву давались.

На третий день Сухоруков вдруг объявил, что желает лично поглядеть, как устроены выселки иногородних.

— Раз уж в бумагах о них речь есть, надобно сверить с местом.

— Милости прошу, Иван Иванович, — улыбнулся довольный Бабушкин. — Заодно сами увидите, что народ обустраивается надолго и хозяйством мал-помалу обрастает.

Мы со Строевым переглянулись. Проверять выселки, значит, собрался.

Вернулись они под вечер. Раскрасневшийся Сухоруков сидел в возке рядом с Бабушкиным, и вид у него был совсем другой. Похоже, не одним чайком его там Андрей Михалыч поил. Ну-ну. Бойцы бумажного фронта, одного поля ягоды. Вот и нашли общий язык.

Бабушкин тоже выглядел довольным и незаметно подмигнул атаману.

— Как съездили, Иван Иванович? — справился Строев.

— Стройки там еще, конечно, много, — ответил Сухоруков. — Но оно и понятно. Главное, Андрей Михайлович порядок блюдет. Списки семей показал, лошадей, коров и прочую скотину по дворам разнес. Все записано как надо. Даже кто к весне пашню подымать намерен, и то отмечено.

Строев сдержался, а вот я отвернулся к окну и улыбнулся. Перегаром разило от ревизора так, что хоть весь дом проветривай.

— Сразу бы так, Гаврила Трофимович, — ворчал Сухоруков уже без прежней злости. — А то развели свинарник. Бумаги в одну сторону, дела в другую. Бабушкин другое дело. Сразу видно грамотного человека.

На восьмой день, ближе к полудню, Сухоруков наконец объявил, что работу в Волынской закончил и пора ему уезжать.

Мороз с утра стоял крепкий. Снег скрипел под полозьями ревизорского возка. Не сказать, что ревизор был доволен. Но с прежним его видом уже не сравнить. По крайней мере, молнии глазами не метал.

— Что ж, Гаврила Трофимович, — сказал он, поправляя воротник шинели. — Беспорядок в делах у вас имеется. Этого отрицать невозможно.

— Знаю, Иван Иванович. Начали править, как сами видите.

— Это хорошо, что правите. Совсем без взыскания обойтись не получится. По расходной книге напишу замечания, и какой-никакой штраф будет. Но думаю, на этот раз только этим и ограничимся.

Строев тяжело вздохнул, но, поймав одобрительный знак Бабушкина, который кашлянул в варежку, кивнул в ответ.

— Однако злого умысла я в небрежении том не усмотрел, — продолжил Сухоруков. — Неряшливость, болезнь писаря, нехватка надлежащего контроля. Вот об этом в рапорте и напишу.

— Благодарю за справедливость, Иван Иванович, — чинно поклонился Бабушкин.

— С вами, Андрей Михайлович, дело иметь можно. Жаль, что вы прежде бумаги тут не вели. Думаю, и вопросов тогда не было бы.

Строев так скрипнул зубами, что я едва не поморщился, а Бабушкин отвесил ревизору благодарный полупоклон.

Сухоруков полез в портфель и вытащил перевязанную бечевкой пачку бумаг.

— Вот это оставлю вам, Гаврила Трофимович. Новые приказы и циркуляры, что мне велено раздать по станицам. Тут часть касается отчетности, часть списков, часть расходов на общественные нужды. Советую внимательно ознакомиться, чтобы опять чего не случилось.

Он коротко поклонился, сел в возок и наконец отбыл в Ставрополь.

Мы стояли на крыльце и смотрели, как ревизорский возок удаляется прочь по улице. Когда он скрылся за поворотом, Строев наконец выдохнул.

— Уехал, ирод, — сказал он глухо.

— Ну и слава Богу, Гаврила Трофимович, — с облегчением поддержал я.

Могло выйти куда хуже. Штраф и замечание неприятны, но не смертельны. После отъезда Сухорукова напряжение ушло не только из кабинета атамана. Казалось, вся Волынская вздохнула свободнее.

Только радость наша продержалась недолго. Бумаги, которые ревизор оставил перед отъездом, снова заставили волосы на голове атамана шевелиться.

Ближе к вечеру я зашел к нему и с порога услышал:

— Мать честная, Гриша! Да куда ж эти… Чего они там понапридумывали?

Бабушкин, который появился в кабинете, видимо, чтобы обсудить свое вознаграждение за помощь, поправил очки.

— Позволите ознакомиться, Гаврила Трофимович?

Строев протянул ему лист.

— Андрей Михалыч, а тут про что вообще?

Бабушкин взял бумагу, разгладил на столе и начал читать с важным лицом.

— Я объясню.

Строев бросил на меня быстрый взгляд. Я только пожал плечами. Бабушкин тем временем уже водил пальцем по строкам, не отрываясь.

— Тут сказано, что надобно по-новому сводить сведения о дворах, лошадях и годных к службе. Но это не страшно. Сделать надо отдельную ведомость, а старые книги оставить как основание.

— Угу, — мрачно сказал Строев. — А это?

Он протянул следующий лист.

— Это по общественным расходам, — сказал Андрей Михалыч после короткого чтения. — Тут тонкость есть. Если школа идет за свой кошт и станичных денег не берет, то ее лучше вести отдельной тетрадью. Чтобы никакой Сухоруков потом не смешивал одно с другим.

— Добре, — кивнул атаман. — А это?

Строев стал передавать Бабушкину документы один за другим, выслушивая ответы примерно в том же духе.

Сначала эта картина меня даже забавляла. Но потом я пригляделся внимательнее и заметил, как изменился Бабушкин. Он чувствовал себя не просто в своей тарелке, а практически хозяином положения, незаменимым специалистом. Скромность и учтивость испарились, будто он здесь писарем много лет трудился. А там и до панибратства недалеко.

— Эту пачку сюда, — говорил Бабушкин. — Эти журналы пока не трогать. Вот здесь надо переписать начисто. А вот это, Гаврила Трофимович, лучше убрать, покуда не понадобилось. Может, и вовсе никогда доставать не придется.

Черт его знает. Вроде дело говорит, и без него Сухоруков мог бы Строева тряхнуть куда сильнее. Но чем дольше я смотрел на Андрея Михалыча, тем меньше мне нравилось происходящее.

Он теперь знал слишком много. С головой залез во всю внутреннюю кухню станицы. Знал обо всех проблемах и недочетах. А с его опытом да природной хитростью такие знания вполне сумеет использовать для собственной выгоды.

«Пустили козла в огород», — подумал я, глядя на него и уже жалея, что сам предложил атаману позвать Бабушкина.