Глава 18 · Сан Саныч

Сегодня день выдался особенным. Вся семья, понятно, ждала этого момента, но точно сказать, когда он наступит, никто не мог. На календаре было 15 января 1862 года.

Утром я заглянул проведать Сомовых и сразу заметил, что Аслан места себе не находит. А когда увидел, как Аленка ходит по горнице бледная, напряженная, с задумчивым лицом, понял, похоже, рожать собралась.

В делах этих я ничего не понимал. Опыта такого не нажил ни в прошлой, ни в этой жизни, а потому старался не мешать и быть рядом. Мало ли что понадобится.

Когда начались настоящие схватки, дом Аслана за считаные минуты превратился в бабью крепость.

Баба Устинья, наша повитуха, явилась еще загодя. Аленка почуяла, что дело близко, и послала за ней. У повитухи был узелок с чистыми тряпками и травами, а лицо такое, что спорить с ней в этот момент мог начать только совсем недалекий человек.

С ней пришли две замужние соседки. Крепкие, молчаливые, совершенно спокойные. Видать, опыт у них уже имелся.

Нас выгнали почти сразу и деда, который приковылял попроведать, следом за нами.

Игнат Ерофеевич переживал не меньше остальных. Он было попробовал задержаться у двери, но баба Устинья так на него глянула, что тому только и осталось крякнуть да перекреститься.

— Нечего вам тут глазами хлопать да на баб глазеть, — отрезала повитуха. — Ребенка рожать не вам. Сидите на базу и Богу молитесь.

Вот так мы с Асланом и оказались на лавке. Дед махнул рукой и пошел домой. Морозец пощипывал носы, не май месяц все-таки, но сейчас голова была занята вовсе не погодой.

Я глянул на Аслана. Тот так сжал кулаки, что костяшки побелели. Даже перед боем за ним такого не водилось, а тут вон оно как.

— Успокойся, брат, — сказал я. — Все хорошо будет. Осталось немного.

— Не могу я тут спокойно сидеть, Гриша, — дернул он плечом.

— А внутрь тебя баба Устинья не пустит. Нынче проще крепость взять, чем в дом войти.

— Знаю, — вздохнул он.

— Ну вот и сиди. Хватит себя изводить.

— Знаешь, Гриш, Алена ведь весь последний месяц сорочку Матрены Кудиновой носила. Ей бабы сказали, мол коли хочешь сына, нужно походить в сорочке той, кто одних сыновей рожала.

— А у Матрены пятеро уже? — улыбнулся я.

— Во-во. Пятеро и ни одной девки. Сам я не знаю, конечно, но Аленка во все эти бабские поверья шибко ударилась. Призналась-то мне только вчера, а до того я и не ведал.

— А что, дочку меньше любил бы? Вон на Машку глянь. Чем плоха?

— Ты чего такое городишь, брат? — даже обиделся он. — Да хоть сын, хоть дочка, всех любить стану. Лишь бы роды хорошо прошли. Лишь бы Алена жива-здорова была и дитенок тоже.

— Прости, я так…

Он ничего не ответил, словно и не услышал.

— Как назовешь-то? — спросил я, чтобы хоть немного отвлечь Аслана от дум.

— Кого? — он моргнул, будто не сразу понял.

— Ребенка своего. Как назвать собрался?

— Если сын, то Александром.

— Как и себя значит? — улыбнулся я.

— То не в свою честь, — строго сказал он. — В честь государя. Так Алена решила, да и мне по душе.

Я не удержался и усмехнулся.

— Сан Саныч Сомов, значит, выходит.

Аслан глянул на меня, слегка улыбнулся и махнул рукой.

— А если дочь будет, имя Алена сама выберет, — добавил он. — Сказала, пока не скажет. Мол, примета такая.

Я уже хотел пошутить на тему бабских примет, как дверь приоткрылась и в щель высунулась Светлана, одна из помощниц.

— Гриша! — позвала она. — Баба Устинья велела все запоры открыть. Сундуки, кладовую, ворота во двор. Все, что на засове, отомкнуть надо.

— Зачем?

Женщина посмотрела на меня как на слабоумного.

— Сказано, сделай! — строго сказала она и захлопнула дверь.

Я поднялся и пошел выполнять приказ командира родильных дел. Аслан было вскочил следом.

— Сиди уж, отец будущий, — сказал я. — Хоть ты тут не мельтеши. Сам сейчас все сделаю.

Обошел двор и дом. Открыл створки кладовой, отодвинул засов на воротах, распахнул крышки двух сундуков в сенях. Узлы на мешках тоже развязал, хотя чувствовал себя при этом немного странно. Ну да ладно. Велено, значит, сделаем. Хуже точно не будет.

Когда вернулся, Аслан стоял у двери и слушал, прислонившись плечом к косяку.

— Что там?

— Не знаю, — сказал он глухо. — То ли ходят, то ли что-то таскают.

Изнутри донесся скрип, потом удар, словно кто-то прыгнул. Следом вскрикнула Аленка. Кажется, я догадался, что там происходит.

— Думаю, Аленка с сундука прыгает, — сказал я. — Слыхал, что, когда роды трудно идут, роженица с сундука или с печи на пол спрыгивает, еще через кочергу перегибается бывает.

— Че-го? Какой еще сундук? Они что, совсем…

— Угомонись, Сашка.

За дверью снова загремело. Кажется, кочерга как раз и упала на пол. Потом баба Устинья что-то рявкнула. Я медленно повернул голову к Аслану.

— Вот и правда кочерга, — пробормотал я. — Успокойся, скоро уж.

Через минуту в сенях появилась Светлана с красным лицом и засученными рукавами.

— Венчальные свечи где у вас? — глянула она на Аслана.

— В сундуке должны быть. Подле нашей кровати, если Алена их никуда не убрала, — быстро сказал он.

Дверь тут же закрылась, и время потянулось еще медленнее.

Из дома доносились то глухие шаги, то бабий шепот, то отчетливые распоряжения бабы Устиньи, то слабый стон Аленки. А потом опять тишина.

Аслан ходил вдоль стены туда-сюда, как паровоз, выпуская клубы пара изо рта.

— Сядь, — сказал я ему уже в который раз. — Ноги сотрешь.

— Не могу я, Гриша. Места себе не нахожу.

— Вижу. Только от твоих метаний жене твоей не легче.

В доме опять что-то грохнуло. Следом баба Устинья коротко рявкнула, потом кто-то затянул еле слышную молитву.

Аслан дернулся к двери, я снова заступил ему дорогу. И тут со стороны леса раздался вой. Протяжный, тоскливый. Где-то в паре верст от станицы выл волк.

Аслан медленно повернул голову и положил руку на рукоять своей волчьей шашки.

— Не нравится мне это, — сказал он.

— Волк и волк, — ответил я. — Зима. Голодно им нынче.

Секунда. Другая. Третья. И вдруг за дверью послышалось хныканье малыша. Слабое такое, будто котенок пищит. Мне тут же подумалось, что ребенок должен кричать, а не вот так хныкать.

На пороге появилась баба Устинья с раскрасневшимся лицом и съехавшим на затылок платком.

— Входите, — сказала повитуха. — Только тихо. Руками ничего не хватать. Мать измучилась, а малец слабоватый вышел.

На лавке возле стола стояли венчальные свечи с дрожащим пламенем. У печи Светлана складывала мокрые тряпки в корыто. Вторая женщина, Аксинья, поправляла чистую простыню.

Бледная Алена лежала на постели и увидев Аслана, попыталась улыбнуться.

— Сашка… — прошептала она и тяжело вздохнула.

Тот осторожно подошел, опустился рядом на колени, взял ее руку и прижал к губам.

— Жива, — выдохнул он и перевел взгляд на ребенка. — Господи, вы живы…

Мальчишка лежал под боком у мамки, завернутый в чистую пеленку. Личико красное, сморщенное, глаз почти не видно. Рот кривился, но сил на нормальный крик ему явно не хватало. Он только тихо хныкал и жалобно втягивал воздух.

Я смотрел на него, и какое-то щемящее чувство накрыло с головой. Что-то здесь было не так, и это тревожило. Роды, видать, были трудные. Аленка вымоталась донельзя, да и ребенок слабоватый уродился, кажись, как повитуха и сказала, да я теперь и сам видел.

Аслан протянул руки к сыну, но баба Устинья тут же хлопнула его по пальцам.

— Не трожь покамест.

— Я же только подержать…

— Сказала, не трожь. Казачонок твой слабеньким уродился. Сил в нем маловато. Пусть с матерью полежит, тепла набирается. Молиться надо, Александр. И батюшку звать. Крестить сына твоего надобно поскорее.

— Неужто прямо сейчас?

— Хоть бы и сейчас. Тянуть никак нельзя. Нечего слабому младенцу некрещеным оставаться. Мало ли что. Злой дух подступится к нему али болезнь прицепится. Не дай Господь, помрет некрещеным.

— Типун тебе на язык, старая, — вырвалось у меня.

Она только перекрестилась и даже не взглянула.

Я вышел из горницы и побежал к отцу Василию. Договорился, что станем крестить сына Аленки и Аслана утром у них на дому.

Я знал, что по церковной традиции имя ребенку давали на восьмой день. Потом ждали сорокового, над матерью же читали очистительную молитву, и когда она снова могла входить в храм, то и дитя крестили.

Наутро мы с отцом Василием появились в доме Сомовых еще затемно. Я помогал ему в сборах, и теперь мы вместе вытаскивали из саней медную купель, узел с полотенцами, крест, требник и прочую церковную утварь. В ней я разбирался не особо.

В горнице было натоплено. Светлана и Аксинья грели воду, баба Устинья с Асланом сидели возле Алены, Дашка хлопотала рядом и следила за Машкой.

Отец Василий подошел к матери с младенцем, перекрестил его и тихо спросил:

— Имя какое дадите?

— Александр, — выпрямился Аслан.

Батюшка глянул на него внимательно, потом на Алену, дождался ее кивка.

— Добро. Александр так Александр.

Он начал готовиться к обряду, а я стоял возле печи, чтобы не мешать.

— Восприемника кого ставите? — спросил отец Василий.

Аслан повернулся ко мне.

— Гришу, ежели он согласный.

— Меня?

— Тебя, брат. Ты как?

У казаков кумом, как правило, выбирали опытного казака. Дело серьезное: крестный отец перед Богом за крестника отвечает, духовным наставником становится. Учит молитве, а когда тот подрастет, еще и воинскому делу.

По виду-то я и сам еще пацан, но в станице ко мне давно как к малолетке не относятся. Да и с Асланом у нас отношения давние, братские. Потому я не раздумывал.

— Согласен, — сказал я.

— А крестную? — спросил отец Василий.

Алена открыла глаза и с трудом повернула голову к печи.

— Дашу Дежневу… — прошептала она.

— Незамужняя, значит? Это не помеха. Не жена тут нужна, а христианка благочестивая, чтобы крестника своего не забывала и молилась за него, — сказал батюшка, глядя на Дашку.

Та сглотнула и перекрестилась.

— Буду, батюшка.

— Вот и добре.

В купель налили теплой воды. Младенца развернули, тот дернул ручонками и жалобно захлюпал.

Отец Василий негромко начал читать молитвы. Все притихли. Даже дрова в печи, казалось, потрескивать перестали.

Мы с Дашей стояли рядом, держа в руках зажженные свечи. Я поглядывал то на огонек, то на младенца. Знал, что, если во время крещения свечи дымят и горят худо, значит, ребенок будет часто болеть или вовсе скоро умрет. У нас пламя горело хорошо и ровно. После вчерашних переживаний в эту примету хотелось верить особенно.

Я слегка улыбнулся и краем глаза заметил, что баба Устинья кивнула мне. Видать, думала о том же.

Батюшка взял младенца на руки. Он выглядел совсем крохотным в его широких ладонях.

— Крестяхуся чадо Божье Александр, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

Малец ушел в воду с головой и тут же вынырнул, пискнув громче прежнего. Во второй раз он уже дернул ногами. А на третий маленький Александр закричал сердито, куда громче, чем вчера.

Батюшка завернул мальца в чистое полотенце, помазал как положено и надел ему маленький крестик на веревочке.

— Крещен он теперь, — сказал отец Василий, передавая младенца бабе Устинье. Та сразу уложила его к матери. — Но как окрепнет, в храм принесете. После сорокового дня над Аленой молитву прочитаю, а мальца воцерковим. К иконам поднесем, в алтарь внесу. Все как положено, чтобы принят был в воинство Христово.

— Сделаем, батюшка, — хрипло ответил Аслан.

Когда отец Василий укладывал требник в сумку, я улучил момент и сунул ему три рубля серебром.

— Это на церковь, батюшка.

Отец Василий взглянул на меня, спокойно кивнул, взял серебро и перекрестил.

— Благодарствую, Григорий.

Обычно за крещение брали сорок-шестьдесят копеек, но тут случай иной. Делать все пришлось срочно, на дому, да и возможность у меня была отблагодарить, потому и не раздумывал.

Казаки верили, что после крещения у младенца появляется свой ангел-хранитель. Он будет рядом, пока малец растет, пока учится ходить, говорить, держать ложку, а потом станет оберегать в походах и в бою.

Отец Василий уехал уже при утреннем свете. Но тишина продлилась недолго. Весть о первенце у четы Сомовых быстро разошлась по станице. Не прошло и получаса, как к дому начали подходить люди.

Первым вошел Гаврила Трофимович. Перекрестился на образа, тихо пожелал Аленке здоровья и крепко пожал Аслану руку.

— Поздравляю с сыном тебя, Александр, — сказал он. — Вот и продолжаешь славный казачий род Сомовых. Только в деле этом не останавливайся, — подмигнул атаман.

Потом потянулись наши. Дед, мои башибузуки, которым шибко хотелось лицезреть Сан Саныча. Прошка Бурсак с батей Трофимом, Тетеревы всем семейством, Яков Березин, Феофанович тоже пришел.

Кума Даша держалась подле Алены с серьезным видом. Аленка, увидев деда Игната и ребят, улыбнулась. Сан Саныч посапывал в маленькой колыбели рядом с постелью. Колыбель Аслан еще раньше сам смастерил. Теперь вот пригодилась.

Малец лежал красный, сморщенный и сердитый на весь белый свет. Дышал часто, но уже гораздо ровнее, чем вчера, будто обряд крещения и правда вдохнул в него новые силы.

— Ну что, — Проня осторожно заглянул в колыбель. — Вылитый Аслан. Вот бы ему еще усы!

Дед Игнат подошел ближе и долго смотрел на малого.

— Казачонок, — наконец сказал он тихо. — Слабенький покуда, но живой. Ничего, стало быть, еще покажет себя.

— Ну, тут на зубок проверить надо, — протянул Трофим Бурсак, — да поглядеть, к чему Сан Саныч тянуться станет.

У казаков водился такой обычай: младенцу клали в колыбель вещи. К чему потянется, к тому у него душа и ляжет. Если к оружию, значит, добрый воин вырастет.

Семен первым достал из кармана патрон от Шарпса, видать, заранее приготовил, и положил у ножек. Проня снял с пояса почти новую плеть и аккуратно положил сбоку. Данила немного поколебался, потом достал кинжал в ножнах. А Гришата сунул ложку, за что Васятка отвесил ему легкий подзатыльник.

Сан Саныч, кажется, ничего не испугался. Лежал себе, морщил лобик, иногда тонко сопел и чмокал губами, будто искал мамкину титьку. Но пока ни на что не реагировал.

Аслан, глядя на это, начал хмуриться. Все-таки к суевериям и обрядам сейчас серьезно относятся. Он стоял возле колыбели, сложив руки за спиной.

— Рано ему, видать, — вздохнула Аленка с постели. — Маленький еще.

— Рано, — согласился я. — Нечего мальца мучить. Такое обычно после крещения да ближе к сороковому дню делают, а мы почитай на второй день сунулись.

И тут Аслан вдруг начал медленно расстегивать портупею. Снял шашку вместе с ножнами, подержал ее в руках, наклонился и осторожно положил волчью шашку поперек колыбели.

Малец вдруг оживился. Пальцы, до этого сжатые в крохотный кулачок, разжались. Ручонка медленно поползла из пеленки, неловко, будто Сан Саныч тянулся через силу.

Тянулся к рукояти волчьей шашки.

Все вокруг замерли. Маленькие пальцы коснулись темной кожи на рукояти. Он не отдернул руку, а наоборот, зацепился за нее кончиками пальцев и стал щупать как сумел.

Ребенок, конечно, ничего видеть не мог на второй день. Ни нас, ни шашку. Но рука была именно там, на рукояти волчьей родовой шашки Сомовых.

Аслан медленно улыбнулся. В него самого словно вдохнули жизни в этот момент.

— Видали? — прошептал Проня.

— Цыц, — одернула его баба Устинья слегка дрогнувшим голосом.

Значит, не дохляк больной родился, а казак. Мы с Асланом и Даней переглянулись. Только мы трое понимали, что Сан Саныч, возможно, унаследовал не только Сомовскую волчью шашку, но и сродство с ней.

Прошло две седмицы, и наступил февраль. Морозы то отпускали, то опять прихватывали пуще прежнего.

К крестнику своему я заглядывал каждый день. Сан Саныч, слава Богу, выкарабкался. Сиську требовал регулярно, ел хорошо. Да и голос у мальца наконец прорезался.

— Во, — однажды сказал Проня, прислушиваясь к звонкому ору из сеней. Он в тот раз со мной пришел проведать чету Сомовых. — Командир растет, видно сразу.

Аслан будто заново родился. Первую неделю ходил на цыпочках возле Алены, переживал за каждый писк, а когда Сан Саныч начал хорошо кушать, молодого отца наконец отпустило. Он снова стал улыбаться.

Дом Аслана к началу февраля стал больше походить на арсенал. Народ все шел поздравлять и тащил подарки. Будто Сан Санычу не две седмицы от роду, а его уже на днях в поход отправлять собираются.

Подарки далеко не убирали, вешали на стену возле колыбели. Теперь там висели два ружья, револьвер, три кинжала и шашка. Без пары нагаек, конечно, тоже не обошлось.

Даша вышила крестнику красивую рубашку, но носить он ее станет попозже. Мастерица старалась, и вышло на загляденье.

Самым уморительным оказался Ванюша Тетерев.

Он тоже навещал их регулярно, потом несколько дней ходил в думах и как-то под вечер пришел, держа в руках сверток. Мы глянули на него с интересом, ожидая продолжения.

Ванюшка подошел к колыбели, покосился на Аленку, потом на Аслана, потом на меня. Достал из свертка деревянную шашку, которую ему дед Игнат вырезал. Все знали, как она ему дорога. Потертая, местами заляпанная, с рукоятью, обмотанной стертым кожаным ремешком.

— Это, дядя Аслан, Сан Санычу, — сказал Ванюшка и протянул шашку отцу.

— Сан Санычу? — улыбнулся я.

— Ему, — кивнул малой. — Я-то уже вырос, мне скоро и настоящую выдадут, а вот Сашке в самый раз будет. Ежели чего, я его научу лопухи рубить. Вон летом и стану учить.

Аслан кашлянул, пряча улыбку. Но Ванюшка вытянулся, как оловянный солдатик, и стоял на своем. Потом наклонился к колыбели и шепотом сказал:

— Тренируйся, братец, а я обязательно помогу.

Тут уж все не выдержали и по-доброму рассмеялись. Аслан закрепил деревянную шашку на стене и объяснил Ваньке, что пока она повисит там.

А Сан Саныч снова засопел у материнской груди. Сытый, теплый и совершенно не понимающий, что судьба ему уже уготована.

* * *

Жизнь вошла в привычную колею, насколько это вообще возможно.

Каждое утро начиналось с традиционной зарядки с моими парнями. Продолжались тренировки с Семеном Феофановичем и Яковом Михалычем, парни ходили на занятия в школе, ну и навещать Сомовых не забывали.

И вот в очередной день, когда мы с дедушкой разговаривали во дворе после занятий на свежем воздухе, к нашим воротам подъехал атаман Строев.

— Здорово ночевали, Игнат Ерофеевич, Григорий, — приветствовал он нас, придерживая коня.

— Слава Богу, Гаврила Трофимович. К нам? — отозвался дед.

— Да вот ехал мимо, думаю, дай загляну. Как там у Сомовых малец?

— Крепнет. Орет уже так, что того и гляди Аслана из дому выгонит.

— Добре, это хорошо.

Он спешился, привязал лошадь и направился к нам. По озабоченному выражению лица атамана я понял, что разговор у нас будет серьезный.

Подойдя ближе, Строев понизил голос и тихо, почти заговорщицки, сказал:

— Пригласишь в дом, Григорий? Обсудить надо одно щекотливое дельце. Касательно нашего с тобой общего знакомца, писаря…