Глава 19 · Хитрый писарь

Мы расположились за столом. Атаман вздохнул и начал рассказывать:

— Бабушкин наш, Гриша, оказался волком в овечьей шкуре. Пустил я на свою голову козла в огород, — сказал Гаврила Трофимович и потер ладонью лицо. — Давеча разговор у меня с ним был непростой, который все и показал, как оно есть.

— Рассказывайте, Гаврила Трофимович, — сказал я. — Чего Андрей Михалыч там учудил?

Строев криво усмехнулся.

— Учудил, как есть учудил. Когда он за нас стоял, от Сухорукова отбиваясь, во все станичные дела по уши влез. Да вежливо так, зараза: «Не переживай, Гаврила Трофимович, циркуляры туда, журналы да отчеты сюда. Порядок, мол, наведем, как полагается»…

Атаман сделал глоток и поморщился.

— А теперь пришел ко мне с утра, весь чинный такой и важный, не придерёшься. Очки тряпицей протирает, портфель свой без конца наглаживает. И говорит, что скоро новая волна переселенцев на Кавказ пойдет. Не сегодня-завтра бумаги по станицам развозить начнут из Ставрополя, чтобы, значится, землю под них выделяли.

— Опять землю? — крякнул дед, усевшийся рядом.

— Ага, Игнат Ерофеевич. Землю нужно, видите ли, им выделить, выпасы, неудобья, где дворы можно ставить, где пашню нарезать. На бумаге-то у них все просто: указ подписали, а дальше, как знаете. А у нас сами понимаете чего.

Я промолчал. Тут и без объяснений было понятно, почему Строеву не по себе. Земля для станицы много значила, и любые ущемления казаки воспринимали болезненно. Даже если новым поселенцам выделят то, что по бумагам за нами не числилось. На той земле станичники поколениями скотину пасли, где-то сено косили, где-то огороды держали, а теперь, выходит, возьми и отдай.

— Казаки бурчать будут? — спросил я.

— Еще как, — мрачно ответил Строев. — И я их понимаю.

Он постучал пальцами по столу.

— Но это не все. Бабушкин мне говорит, мол, надобно, Гаврила Трофимович, казаков убедить. Дескать, сопротивление переселенцам могут счесть противлением государевым распоряжениям. А при нынешних реформах сам понимаешь, как власть на такое поглядит.

— Саботаж, — пробормотал я.

— Чего? — Строев поднял на меня глаза.

— Да так, слово иностранное вспомнилось. По-нашему выходит, вредительство государственным делам. Или около того.

— Вот! — атаман ткнул в меня пальцем. — Оно самое. Писарь, зараза очкастая, и сказал, мол, нежелание станицы содействовать государственным начинаниям. Дескать, сделай, как велят, иначе сам виноватым останешься.

— То бишь ты ему еще сам должен помогать своих же казаков обкрадывать? — нахмурился дед.

Строев поморщился.

— Ну не то, чтоб обкрадывать… Но да, уговаривать, чтобы не противились и палки в колеса не вставляли. Во благо переселенцев помощь оказать, как он изволил выразиться.

Атаман помолчал и посмотрел на меня.

— А потом намекнул… Коли станичники начнут упираться, губернские власти могут прислать новую проверку. Вот тогда, мол, всплывет весь бардак в бумагах, который он, Бабушкин, нам в прошлый раз прикрыл.

— Ах ты ж гаденыш какой… — дед стукнул кружкой по столу.

Я печально вздохнул.

— Выходит, Гаврила Трофимович…

— Выходит, Гриша, эта паскуда меня за яйца взяла. А со мной и всю Волынскую.

В голове уже крутились варианты, и ни один пока не нравился.

— Я к тебе приехал, потому что голова у тебя светлая, хоть и чудишь порой, — сказал он. — И потому что ты сам мне этого Бабушкина тогда присоветовал. Не в укор сейчас говорю. Тогда ты всех выручил, я это помню. Но теперь писарь слишком много знает. Вот и пришел к тебе, раз ты все равно в курсе. Глядишь, чего придумаем вместе.

Я потер переносицу. Другого выхода, кроме как запустить Бабушкина в станичные дела, тогда не нашлось. А теперь он выведанными секретами к своей выгоде пользоваться решил.

Если все пойдет по замыслу хитрого писаря, для многих казаков это станет бедой. Пастбищ у станичников убавится, и скоро это ударит по табунам. Да и мне, как начинающему конезаводчику, такой расклад боком выйдет. Значит, надо думать, как урезать аппетиты зарвавшегося Бабушкина.

— Вот же черт очкастый, — выругался дед себе в усы.

— Лоб в лоб на него идти нельзя, — задумчиво пробормотал я.

— Чего это? Самое время взять за шиворот да вытрясти дурь из крысы канцелярской, чтоб неповадно было! — вскинулся дедушка.

— Нет, так нельзя. Мы же казаки, а не душегубы. Не убивать же его, в самом-то деле.

— Я про убивать и не говорил, — проворчал Игнат Ерофеевич. — Так, припугнуть малость.

Я помотал головой, не соглашаясь.

— Стоит Гавриле Трофимовичу на него надавить, Бабушкин сразу станет обиженным защитником переселенцев. Кляузу накатает куда следует, он в том мастак. И тогда станем отбиваться от новой проверки. А этот хитрый черт уже будет на их стороне, а не на нашей.

Строев вздохнул.

— То-то и оно. Паскуда все так повернул, что я вроде и отказать не могу. Неужто придется сдаваться и принимать его условия?

Я отхлебнул чаю.

— Не, не сдаваться, конечно. Надо его бить тем же оружием.

— Это как? — одновременно спросили удивленно и атаман, и дед

— Гаврила Трофимович скажет ему при свидетелях, что станица государевой воле противиться не намерена. В обустройстве переселенцев содействие окажет. Но дело серьезное. Сначала нужно дождаться бумаги от начальства. Сколько семей, сколько душ, какой надел полагается. А уж потом станем рядить.

Дед махнул рукой пренебрежительно, не поняв мой план. Строев же переспросил:

— И что нам с того толку-то?

Я объяснил атаману, в чем суть затеи. Нам нужно любым способом тянуть время. Тут пообещать разобраться, там уточнить, дальше спросить дозволения у начальства. На языке моей прошлой жизни это называлось просто: «утопить вопрос в процедурах».

Строев поднялся и прошелся по горнице. Половицы под ним скрипнули.

— Значит, так предлагаешь? Ну что ж… Попробуем.

— Угу. Если опять разговор начнет, отвечайте общими словами. Мол, посмотрим, обсудим, людей назначим, сведения сверим. А пока я сам к нему съезжу. Не верю я в его искреннюю заботу о переселенцах. Тоже мне бессребреник нашелся. Чую, нечисто тут дело, надо бы принюхаться повнимательней.

Атаман посмотрел на меня с уважением и кивнул, соглашаясь

* * *

К Бабушкину я поехал на другой день, ближе к полудню. Сапсан бодро шел по дороге, снег под копытами поскрипывал. Подморозило нехило, пощипывало нос и щеки. Добрался быстро, расстояние от Волынской невелико.

Двор Бабушкина я поначалу даже не признал. Осенью тут еще строительный лес валялся, жерди и грязь месили сапогами. Теперь стоял новый плетень, добротные ворота, появился навес, под ним ровно в поленицы сложены дрова. Окна прикрыты новыми ставнями, еще светлыми.

Не дворянская усадьба, конечно. Но для выселок, которым без году неделя, очень даже недурно. Видно, что хозяин дома не бедствует.

Я спешился, привязал Сапсана к столбу и постучал.

Дверь открыл сам Бабушкин. Все такой же длинный, сухощавый и в очках. Только одежда на нем была поновее, из хорошего сукна. Это я тоже сразу приметил.

— А, Григорий, это ты, — сказал он, будто не удивился. — Заходи, коли приехал.

В горнице было натоплено. Пахло чаем, свежим хлебом и чем-то сладким, навроде варенья. На столе стоял пузатый самовар, начищенный как у кота яйца. Рядом фаянсовые чашки, блюдце с баранками, сахарница со щипцами, все акуратненько так, с душей расставлено.

Озираясь, я отметил новые занавески, цветастые половики на лавках и новомодный шкаф с замком. Сейчас он был открыт, ключ торчал в замочной скважине, а внутри лежала целая гора бумаг. В углу образа стояли, под ними рушник, все как положено.

И все же горница эта явно отличалась от казачьего куреня. Веяло от нее великорусским укладом, будто не на Тереке мы сейчас сидим, а где-нибудь в селе Вологодской губернии. Еще раз бросив взгляд на изменения в убранстве, я убедился, что стало явно побогаче, и это наблюдение укрепило меня в подозрениях.

— Чаю? — спросил Бабушкин.

— Не откажусь, Андрей Михалыч.

Он налил и поставил кружку на стол, сам сел напротив, поправил очки и стал меня разглядывать. Чай был горячий, терпкий. Я взял сахарку вприкуску и к делам переходить не спешил. Пусть хозяин первым спросит, чего я приперся.

Бабушкин паузу выдержал, но потом все же не стерпел.

— Вижу, разговор у тебя имеется, Григорий.

— Имеется. Про переселенцев хотел поговорить.

— А что про них говорить-то? — как-то неискренне удивился Бабушкин, словно бы затаив хитрую усмешку.

— Слыхал, что к весне еще семьи пойдут и землю под них опять в округе нарезать будут.

— Слыхать ты мог многое, — осторожно ответил Бабушкин. — Это дело государственное. Мужикам волю дали, а без земли какая воля? Вот и ищут на окраинах империи места для малоземельных. Но худым хозяевам переселяться не предлагают. От них нигде толку не будет, такие больше в города на приработки подаются.

— Против дела государственного станица не пойдет. Гаврила Трофимович, думаю, так же рассудит. Только земли тут лишь с виду в достатке. Приглядеться, так и не пустует она.

— Григорий, по закону все чисто. На бумаге много пустых земель.

— На бумаге и кобыла ягнят родить может, — ответил я. — Надо глядеть, по существу, да по сложившемуся укладу.

— Ты о чем? Все никак в толк не возьму, — начал раздражаться Бабушкин. — Ходишь вокруг да около, а суть, с чем пришел, не выкладываешь.

— Я понимаю, что дело государственное и что людям жить где-то надобно, — невозмутимо сказал я. — Только имеется одна закавыка.

— Какая еще закавыка?

— Казаки ведь не просто хлеб пашут. Они службу несут. Те самые выпасы, на которые вы заглядываетесь, сейчас не простаивают. На них станичные табуны пасутся. А что значит конь для казака, вы уже, думаю, уяснили. Если те выпасы изъять, то это напрямую скажется на качестве строевого конского состава. А это в свою очередь снизит мобилизационную готовность. Понятно излагаю? Вы не забывайте, что в первую очередь земли в округе относятся к Терскому казачьему войску, а оно совсем не по прихоти тут организовано, а по государеву приказу.

Я неспеша сделал глоток чая и так же медленно поставил чашку на блюдце. Наслаждался моментом, пока Бабушкин кипел от злости. Но все-таки пока слушал меня, не перебивая.

— Значит, придется согласовывать еще и с военным начальством, — продолжил я. — Война-то, как ни крути, на Кавказе не закончилась, а значит во главу угла безопасность границ государственных ставится.

Писарь смешно пошамкал губами. По лицу было видно, что слова мои ему не понравились.

— Уж больно ловко ты рассуждаешь для своих лет, Григорий.

Я пожал плечами.

— Разве это важно, Андрей Михалыч? Я говорю, как оно может обернуться.

Он постучал пальцем по столу.

— То есть ты хочешь, чтобы я отказался от лучших участков?

— Просто предлагаю, чтобы вы не лезли туда, где потом сами по уши увязнете. И наверняка будете жалеть.

Бабушкин поджал губы.

— А что ты предлагаешь?

— Договориться сразу. Не трогать пойменные луга и зимние выпасы, что для коней нужны. Станица найдет другое место для переселенцев. Может, не такое приглядное, зато без волокиты. Добрыми соседями жить всяко приятнее, чем как кошка с собакой. Да и весна ведь скоро уже. Что если переселенцы потянутся, а согласования затянутся и к тому времени ничего не прояснится. Будут повсюду лишь споры да сумятица. Вам ли не знать, как оно бывает, ежели бумаги не в порядке?

Бабушкин посмотрел на меня поверх очков. На губах появилась вежливая улыбка, но глаза остались холодными. Вроде бы согласился, и провожал уже благодушно. Только я отчетливо понимал: писарь этот непрост, ухо с ним надо держать востро.

И я в своем суждении о Бабушкине ничуть не ошибся. Дела оказались еще хуже, чем мы со Строевым поначалу думали.

А выяснилось это на казачьем кругу, что собрался через день после моего визита к писарю.

На площади стояли хмурые казаки. Многие уже знали, ради чего их позвали. Хорошо еще морозец с утра немного попустил, и солнышко выглянуло, хоть чутка настроения прибавляя в этот день.

Казаки переговаривались вполголоса, косились друг на друга и на крыльцо, где стоял Гаврила Трофимович. Я держался недалеко от деда в общем кругу. Игнат Ерофеевич уже успел поговорить со стариками и теперь накручивал ус.

После простых вопросов подняли тему переселенцев и земли, которой сейчас пользовались станичники.

— Казаки, — начал атаман, обводя круг взглядом. — Весной ожидается новое прибытие семей иногородних на Кавказ. По этому делу бумаги со дня на день прийти должны, не только нам, но и в другие станицы вдоль линии. Людей размещать где-то придется. Вопрос нынче нам такой решить надо, чтобы значит землю выделить, и своих станичников не обидеть.

Казаки в кругу сразу загомонили.

— А нам самим где скотину пасти? — выкрикнул Матвей Ерохин. — Нам и нынче не всегда выпасов хватает!

— Камни в горах лошадки наши жевать точно откажутся! — поддержал его кто-то сбоку.

— А ну не шуметь! — рявкнул Строев. — Говорите по одному, коли есть что сказать. Не на ярмарке нынче. Дело это больно серьезное.

Круг притих, но ненадолго. Потом слово взял Антип Ферапонтович, уважаемый в Волынской седоусый старик, который никогда попусту языком не молол.

— Земля у воды нам и самим нужна, — произнес он хрипло. — Там сено доброе кажный год косим, и коней на выпас туда я еще ой как много лет назад гонял. Коли лучшие луга отдать, через год лошадей вывести некуда будет. Да и корма закупать придется.

Многие согласно загудели. Но тут решил высказаться Гущин. Казак хозяйственный, только мягкотелый. Обычно на все соглашался.

— Братцы, — сказал он, переминаясь с ноги на ногу. — А люди те тоже не от хорошей жизни сюда идут. Там бабы, дети, старики. Ежели им одну каменистую землю да овраги дать, как они хозяйство подымут? Озлобятся только. Мы же христиане, помочь надобно, как ни крути.

Кто-то фыркнул, кто-то с ним согласился. Мысль у Гущина сама по себе была верная. Только для него уж больно нетипичная. Да и для нынешнего настроения станицы тоже.

За ним подал голос Федот Литвиненко.

— И еще скажу, братцы. Раз государь волю мужикам дал да велел их устраивать, значит, так тому и быть. Царю-то виднее. Нам ли против государя возражать?

Вот тут я напрягся. Гаврила Трофимович тоже повел подбородком, и будто зубами скрипнул.

— Никто против государя не идет, — сказал Строев. — Не передергивай, Федот. Разговор о том, какие земли иногородним дать, а какие для прокорма казакам оставить. Мы же не просто скотину пасем, а боевых коней держим. Про службу не забывай.

— Да я ж и говорю, — развел руками Федот. — Осторожно думать надо. Нынче время какое, реформы идут. Ежели переселенцев обидеть, как на нашу станицу высшее начальство глядеть станет?

Я отметил фразы, совсем не характерные для Федота. Где он, а где государственные реформы? Будто его кто-то заранее готовил к этому казачьему кругу. Объяснил, что нужно будет говорить, да какими словами.

По кругу снова пошел шум. Одни защищали станичную землю, другие пеняли на волю государя и на человеколюбие.

И тут вперед выступил Степан Пыря.

Я знал его поверхностно, в делах нам особо пересекаться не доводилось. Он крепкий казак, не из последних будет, но к разумникам его никто бы не причислил. Обычно на кругу он изъяснялся немногословно: «любо», «не любо». А сейчас встал, одернул черкеску и задрав подбородок выдал:

— Я вот что скажу, братцы, — начал он громко. — Любое сопротивление можно счесть саботажем государственных программ и реформ!

Площадь замерла. Казаки явно переваривали слово «саботаж». А Строев, впервые услышавший его от меня намедни, повернул голову в мою сторону.

Слова были не Степкины. Это были слова Бабушкина. Прям слово в слово.

Во время круга я внимательно примечал всех, кто высказывался в защиту поселенцев, а особо тех станичников, которые ратовали за выделение земли иногородним да еще и мудреные слова говорили, совершенно для них нетипичные. Сами они до подобных речей вовек бы не додумались. Очень уж подозрительно выглядела неожиданная смена настроений и внезапная активная позиция отдельных казаков. Причем, в большинстве собой не самых успешных, богатых, смелых, а совсем даже наоборот.

Таких набралось четверо.

Как только казачий круг разошелся, я собрал своих пацанов и попросил их приглядеть за вычисленными мной доброхотами.

Парни выслушали внимательно и к делу отнеслись серьезно. Не откладывая в долгий ящик, разобрали эту четверку. Семен с Данилой взяли на себя Гущина и Литвиненко. Гришата с Васяткой будут наблюдать за Пырей, а Ленька Греков обещал присмотреться к говоруну Крюкову.