Глава 20 · В поисках зацепок

Мои ребята разбежались наблюдать, а сам я ни к Бабушкину, ни к Строеву не поехал. Писарь тоже не дурак и поймет, что за ним приглядывают. Потому решил пока этого лиса не трогать, пущай немного расслабится.

Занялся обычными делами. Обиходил лошадок в конюшне, сбрую поправил, дров поколол, воды в баню наносил.

С водой зимой морока. Вот потеплеет, опять по нашим глиняным трубам зажурчит водица, а пока таскай ее с колодца. Хорошо хоть бочонок ведер на пять и саночки к нему имеются. Набрал полный и попер санки на баз. Все легче, чем с коромыслом щеголять.

Хана тоже осмотрел. Как потеплеет, думаю, можно будет пробовать первые вылеты, но пока каждый день проверял раны, полученные в той злосчастной пещере.

А Машка, застав меня дома, прицепилась с книжкой. Читали с ней сказки по очереди. Надо сказать, егоза за последнее время здорово подтянулась в грамоте. Еще немного, и начнет читать бегло.

— Гриша, — спросила она вдруг, — а у тебя мечта есть?

— Мечта? — я даже задумался.

Не сразу нашел, что ответить ребенку. Бежим куда-то, бежим, а ведь с моего появления в этом мире уже скоро два года минет. Казалось бы, немного, но, если вспомнить все, что за это время случилось, аж жуть берет. А вот думать о мечтах как-то некогда было. Потому ответил ей просто:

— Хочу, Маш, чтобы все мои родные и близкие были живы и здоровы. Чтобы мы чаще собирались за большим дружным столом. И чтобы у меня когда-нибудь появилась такая же дочка-егоза, как ты. Будем с ней тоже сказки читать.

— А-а-а, — Машка распахнула глаза. — Так я тоже ей сказки читать стану! А как назовем? Только чур не Маша! Потому как Маша уже занято!

Сказала так серьезно, что я улыбнулся.

— А я, Гриша, — вздохнула она, — больше всего мечтаю учительницей стать. Буду деток читать учить, а может, и считать. Ну а чего? Мария Петровна же учит казачат, а чем я хуже? Тоже много знать стану. Может, и энту арифметику рассказывать буду! Представляешь?

— Представляю, — я погладил ее по голове. — Если чего-то по-настоящему хотеть да стараться изо всех сил, мечта обязательно сбудется. Только тебе, коли деток учить хочешь, самой прилежно заниматься надо.

— Угу, — махнула Машка рукой. — Это я умею.

— Ну и добре.

Новости от моих парней пришли на следующий день после казачьего круга, ближе к вечеру. Собрались мы за столом в отрядном курене. Порядок там был почти идеальный, чему я каждый раз радовался.

Первым заговорил Семен:

— По Гущину есть кой-чего, Гриша. Выяснилось, он еще по осени у Бабушкина деньги брал. Не то тридцать, не то тридцать пять рублей.

— Откуда узнал?

— Жена его у колодца с соседкой ругалась. Сама сказала: «И так, мол, Андрею Михалычу до Покрова не отдали, теперь опять срок выйдет». А потом Гущин днем к нему на выселки ездил. Мы со стороны приглядели, но близко не совались. Пробыл у него не меньше часу.

— Добре, — кивнул я. — Еще что вызнали?

Семен мотнул головой на брата.

— Про Литвиненко Даня лучше скажет.

— Федот Литвиненко осенью мерина покупал, — начал Данила. — Денег не хватало, вот Бабушкин и добавил. Только не просто так, а расписку с него взял. Слышал от Никиты Рябого: он тогда видел, как Федот к писарю на выселки ездил.

— Много?

— Двадцать рублей серебром, кажись.

— И чего Федот?

— Долг висит, а сам он о том особо языком и не треплет, да только соседи говорят, что после приезда писаря к нему на баз, Гущин дня три ходил злой, как собака. На бабу свою кричал и на детей срывался, орал шибко.

Я кивнул, переваривая услышанное, и посмотрел на остальных.

— Степан Пыря, — подал голос Гришата. — Он должен Бабушкину за прошлогодний овес. Вроде на семена брал у него, а часть потом перепродал куда-то. Мутно там, до конца в деле не разобрался. Да и откуда у Бабушкина овес в избытке, тоже непонятно, они ведь только по осени приехали, сами нарастить еще не успели. Но расписку с Пыри писарь взял, это точно.

— Как узнал?

— Его племянника Васятка разговорил. Он бахвалился, что дядька его теперь с большим человеком дружбу водит. Мол, Андрей Михалыч серьезными делами занимается.

— Дружба у них, ага, — буркнул Гришата. — Пыря вчера после круга к Бабушкину ходил, а вышел как в воду опущенный. Только о чем они там наедине говорили, не знаю.

Оставался Илья Крюков. С ним вышло интереснее.

— Илья Крюков денег вроде не должен, — начал рассказывать Леня. — Но Бабушкин ему купчую или что-то вроде того правил. Сделка у Крюкова была с сеном. Только сено-то, кажись, с общественного покоса, получается, что оно станичное.

Я поднял взгляд.

— Точно?

— Не точно, уже сам об этом додумал маленько. Больно подозрительно показалось. Видел, как старуха Крюкова с сыном ругалась. Мол, «не лез бы ты в это, Илья, земля та не твоя, а Андрей Михалыч только бумагу тебе написал, ежели чего, то ему-то как с гуся вода». Потом меня рядом увидела и примолкла.

— А сам Крюков?

— С утра тоже был у Бабушкина. До выселка я его проводил, со стороны поглядел, и близко не лез. Потом он обратно ехал и на дороге с Федотом Литвиненко встретился. Я в кустах схоронился. Когда мимо проезжали, Крюков обронил: «Коли всплывет, мне конец». Дальше не расслышал, но мне и этого хватило.

Я медленно выдохнул.

Картина складывалась поганая, но в целом понятная. На троих из них висели долги. Четвертый вляпался в мутную сделку. Значит, на каждого у Бабушкина имелся свой крючок.

Вот тебе и бывший волостной писарь. Не успел на новом месте обжиться, а уже пустил свои щупальца в нашу станицу.

Через таких должников он и на казачьем круге мог свой голос подавать. Естественно, готовил их к этому заранее.

Я хотел еще уточнить про Крюкова, но Ленька сам продолжил:

— Гриша, я не все сказал.

— Что еще, Лень?

— Пыря сейчас на постоялом дворе сидит. С ним Гущин, еще двое из волынских казаков да какой-то рыжий, точно не местный. Не сказать, чтобы шибко пьют, но причастились уже все. Я будто по делам заскочил, у хозяина меж делом кой о чем спросил. Краем уха слышал, как Степан языком молол. Про землю опять говорили что-то.

— Чего сразу не сказал? — я посмотрел на него внимательнее.

— Так я ж сперва по порядку хотел, — смутился Ленька. — А потом подумал, что они там еще разболтаются, если вина поболе выпьют.

Греков мыслил правильно. Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.

— Семен, Данила, Гришата, Васятка, остаетесь здесь. Домашними делами займитесь. Если кто меня спросит, не знаете, куда ушел.

— Добре, — кивнул Семен.

— Ленька, пошли на постоялый двор. Будто прикупить решили чего. По дороге придумаем.

В обеденном зале постоялого двора было душновато. Лампы коптили под потолком, желтый свет ложился на стены грязными пятнами. За двумя столами сидели станичники, еще один заняли проезжие, по виду купцы, такие часто с товаром ездят по станицам вдоль линии.

В углу, ближе к печи, устроилась нужная нам компания. Степан Пыря уже разрумянился. Черкеска распахнута, папаха сбита на затылок, руками в воздухе машет, как замполит на партийном собрании в моей прошлой жизни.

Я подошел к стойке.

— Алексей, здорово дневал! Сладостей каких заверни мне, будь добр, — сказал я племяннику Семеновича, который сегодня стоял за прилавком. — Своих парней да детишек порадовать хочу.

— Слава Богу, Григорий, — улыбнулся Лешка. — Сейчас сделаем.

Он скрылся на кухне, а мы с Ленькой присели так, чтобы не маячить прямо перед честной компанией. Зато слышно их было хорошо. Пыря как раз снова распалялся.

— Вот вы стариков слушаете, а они все по-старому мыслят, — говорил он, ткнув пальцем в стол. — И вроде верно говорят, да только теперича иначе жить надо.

— Да как иначе-то? — пробормотал Гущин. — Землю ведь эту станичники уж сколько годов пользуют. Поди теперь объясни всем, что не по закону это оказывается.

— Ну так-то оно, конечно, так, — Пыря наклонился ближе. — Но и Андрей Михалыч правильно говорит, что надо глядеть, как оно в бумагах прописано. Неужто против закона станичники пойти вздумают?

— Гляди, Степка, как ты быстро выучился гуторить. Может, сам в писари метишь? Вона заместо болезного нашего Гудки?

— А чего смешного тут? — обиделся Пыря. — Андрей Михалыч дурного советовать не будет, то сразу понятно. Вот вспомни, как атаман наш за голову хватался, когда ревизор из Ставрополя приехал, а Бабушкин раз-раз, и готово. Он все чин по чину сладил, договорился с проверяющим по-свойски, и станице хорошо. Вот тепереча Гаврила Трофимович без него шагу ступить не сможет, помяни мое слово.

— Ты, Степа, говори, да не заговаривайся, — осек его кто-то из своих.

— А чего? Я не выдумываю, ежели все оно так и было.

Гущин отпил из кружки и поморщился.

— Мне это дело как-то не очень, Степан. Антип Ферапонтович на круге верно сказал, что это луга наши. Коли слабину дадим, сами потом пожалеем. Где коней пасти станем?

— Никто все отдавать не велит, — Пыря подался к нему через стол. — Ты слушай, чего умные люди толкуют. Сначала поделиться придется с переселенцами. А потом, глядишь, Андрей Михалыч покумекает, да и для станицы что доброе сделает. Он-то придумает, как благодарностью на это ответить. Может, и нам какой землицы прирежет.

— Кому это нам? — спросил рыжий.

Пыря огляделся. На миг мне показалось, что взгляд его мазнул по мне, но не зацепился. Не признал в полутьме, видать.

— Тем, кто дело понимает, — сказал он тише. — Кто поперек не пойдет да поможет. Тем Андрей Михалыч обещал, что, когда межевать станут, не обидит, и вспомнит. Теперь поняли?

— А ежели обманет? — Гущин снова потянулся к кружке. — Я к нему в кабалу лезть не хочу.

— Дурак ты, Савва, — усмехнулся Пыря. — Он тебя сейчас за долг прижать может? Может. А не делает. Значит, и благодарности ждет.

Гущин опустил глаза.

Лешка поставил передо мной пузатый кувшин с узваром и глиняную крынку с огурчиками особого посола, как он сказал в подарок, ну и кулек сладостей, что я просил. Я рассчитался, поблагодарил, и мы с Леней поднялись. Задерживаться больше смысла не было.

— Ну и паскуда же он, Гриша, — Ленька сплюнул в снег.

— Степа Пыря?

— Да оба хороши. И Пыря, и Бабушкин.

Я только вздохнул, выстраивая в голове общую картину. Выходит, писарь не только долгами прижал этих активистов. Он еще и земли им посулил, когда передел начнется. Играл не только на страхе, но и на жадности.

Первая мысль пришла простая: выкупить долги всех четверых. Для меня это не такие уж и большие деньги. Можно и Строева подключить, а потом с этими ухарями разобраться по-своему.

Только толку? Что дальше?

Бабушкин ведь не только на долгах свой план построил. Он еще пронюхал про станичную канцелярию. И если начнет гадить по этой линии, как обещал, будет худо. Так что лишить его поддержки на круге мало. Это ничего по-настоящему не решит.

— Гриша? — тихо спросил Греков. — Что делать станем?

— Думаю, Леня. Погоди.

Я шагал домой и перебирал варианты.

Можно подключить тяжелую артиллерию: того же Афанасьева или кого из военных чинов. Прислали бы нужного человека, проверили дела, помогли вывернуть все в пользу Волынской. Бабушкин «саботажем» пугать пытается, а если серьезный военный чин решит, что уменьшение конского резерва бьет по интересам войска, тогда разговор пойдет другой.

Только если самого Бабушкина в таком деле обвинить, он, начав тонуть, нам тоже нагадит. Это к гадалке не ходи.

Был и самый простой вариант: придушить эту гниду да в проруби притопить. Мысль, конечно, эта дурная, больше на эмоциях. Я ее сразу отогнал. Не душегубы мы все же какие, чтоб с соседом так.

А помощь в итоге пришла оттуда, откуда никто не ждал.

На следующий день мы с парнями только вернулись с утренней тренировки на баз, как во двор явился гость. Долговязый паренек в потертом армячишке. Лет шестнадцать на вид, может, чуть больше. Лицо худое, нос красный, глаза большие, усталые.

Увидев меня, он сразу выпрямился.

— Григорий Матвеевич? — спросил хрипловато.

Я невольно улыбнулся. По отчеству меня редко называли, тем паче пацаны старше меня самого.

— Здрав будь. Я Григорий. С чем пожаловал?

— Иван Семушкин я. Больше Ванькой кличут, — быстро ответил он. — Из иногородних, на выселках живу.

— И чего тебе, Вань? — спросил я, уже догадываясь, зачем тот пришел.

— Бабка моя померла на прошлой седмице, — выдохнул он. — Похоронил я ее. Теперь один остался.

Ленька, стоявший рядом, тяжело вздохнул.

— Сочувствую, Ваня, — сказал я. — Ежели помощь нужна, говори. Поможем, чем сможем.

Семушкин вскинул голову.

— Так я не милостыню просить пришел, — выпалил он и тут же смутился. — То есть… благодарствую, конечно. Слыхал я, Григорий Матвеевич, что у вас отряд имеется. Малолетки ваши тренируются, стреляют, на конях ездят, а вы над ними атаманом будете.

— Допустим. И, Ваня, просто по имени меня зови. Не велика птица.

— Возьми меня к себе, Григорий! — вдруг выдал он. — Я тоже в ваш отряд сильно хочу. Помогать стану, чем скажете.

Я устало потер переносицу.

Вот только этого мне сейчас и не хватало. Жалко парня, спору нет, но жалость в таком деле худой советчик. Ванька Семушкин не казачьего, а крестьянского сословия. Просто так взять его в отряд нельзя. Да и не учили его сызмальства шашку держать, на коне скакать. И отряд мне нужен не для того, чтобы сирых да обездоленных собирать. Мы здесь воинов готовим. Но сказать это сироте в лицо язык не повернулся.

Семушкин заметил, что я колеблюсь, и поспешил добавить доводов.

— Понимаю, что всех подряд вы не принимаете. Но я крепкий, работы не чураюсь. И стрелять умею, даже из пистоли палить доводилось. Меня Андрей Михалыч научил, когда решил взять с собой на дело.

Стоп!

— Какое такое дело? — спросил я внешне спокойно, хотя внутри сразу насторожился.

Ванька расправил плечи и начал рассказывать бесхитростно, глядя на меня почти влюбленными глазами. Все еще надеялся попасть в отряд.

— Ну… дело. Ездить надо бывает кой-куда. Тем паче ночью, вот ему и нужны помощники. Я с ним ездил уже несколько раз. Он за то копеечкой платит, иногда харчем рассчитывается. А меня на время всамделишним пистолетом вооружает!

— Куда ездите-то?

Ванька оглянулся на улицу и понизил голос:

— Есть место одно. Туда нужные люди в условленный час приходят. Андрей Михалыч с ними встречается по своим торговым делам.

— Какие люди? — приподнял я бровь. — И чего ему с ними встречаться?

— Разбойники это, — почти шепотом сказал Ванька. — Я точно знаю. Андрей Михалыч у них барахло скупает за бесценок. Потом дороже продает, оттого и богатеет.

— Сам видел?

— Видел, конечно. Я же с ним ездил. Он и ружье мне давал.

— Давно берет?

— Раза четыре уже брал. Первый раз еще до Рождества. Потом еще. Я молчал, никому не сказывал, как он велел.

— А теперь чего заговорил?

— Так я ж к вам в отряд хочу! Вот теперь вижу, что рассказ мой тебе интересен. А значит, и я смогу пригодиться, — Ванька скромно потупился. — Если в отряд возьмете, все подробнее расскажу, и даже покажу. Я ж и место знаю, и людей некоторых в лицо помню.

Он замялся, будто вспомнил самое главное:

— Да еще с нами один из ваших казаков ездил, Степан Пыря.

Ленька тихо выругался сквозь зубы. А я не сразу нашелся, что ответить. Вижу по глазам: парнишка не брешет. Я медленно выдохнул, переваривая неожиданную информацию, которая мне сейчас была ой как кстати. Прям подарок свыше.

— Так как насчет отряда, Григорий? — настаивал крестьянский сирота. — Ты мне сперва про это скажи.

— Гляди, Гриша, а Ваня торговаться вздумал, — фыркнул Ленька.

Уши Семушкина покраснели. Дураком он не был и понимал, что ввяжись он в это дело, ему самому боком выйти может. Серьезно настроен паренек.

— Я не торговаться. Только ежели все расскажу, а вы меня потом прочь погоните, что мне тогда? Андрей Михалыч узнает, кто его сдал, и мне конец. Я же один теперь, совсем один. Бабка была бы жива, может не рисковал бы, а теперича чего уж…

— Слушай сюда, Ваня, — сказал я прямо. — За такие сведения место в отряде не продается. Оно вообще не продается, мы с тобой чай не на ярмарке торгуемся.

— Понял, — он опустил глаза и начал кусать губы. Казалось еще немного и герой расплачется.

— Но подумать на твой счет можно, — успокоил я, давая пареньку надежду. — Не обещаю, что выйдет. Сам понимаешь, ты не казак, другого сословия. Просто так из крестьян в казаки не перейти. Дело это шибко непростое.

— Неужто совсем никак?

— Я, Ваня, сказал тебе не «никак», а «непросто». Самый верный путь, какой мне сейчас на ум приходит, так это через женитьбу. Если иногородний берет в жены дочь казака, то это еще не делает его казаком сразу. Но тогда он может просить станичный круг, чтобы его в казаки приняли, и испытания дозволили пройти. Просить, понимаешь? А не требовать. Но сперва надо в станице подольше пожить, показать себя, чтобы общество наше на кругу такое решение поддержало.

— Жениться… — Ванька почесал затылок. — Это мне пока рановато, пожалуй.

— Вот и не спеши. Пожить в станице нужно, работать честно, показать, кто ты есть таков. Потом, если отличишься делами, если за тебя уважаемые казаки поручатся, походатайствуют, тогда и можно будет вновь поговорить о присяге. Но сразу честно скажу, что это дело долгое.

— Ну, особо-то мне спешить некуда, Григорий. Главное, чтоб цель была, ради которой живу… Так что я на это согласный, а там как Бог даст.

— Добре. Тогда выкладывай, Ваня, что у тебя по Бабушкину?