ГЛАВА 24, в которой говорится о том, что некоторые детские сказки способны напугать даже взрослых

Не известно, помогло ли одно из снадобий, выписанных доктором Ивилсом, или приступ головной боли закончился самостоятельно и независимо от них, но вечером маме стало лучше. Она смогла выйти в столовую к ужину. И, хотя была бледна и слаба, съела почти всю свою порцию и даже пыталась шутить. Чуть позже, когда за окном окончательно стемнело, мама сидела в гостиной в кресле у камина, а Лисси устроилась на полу, положив голову ей на колени. Мама нежно перебирала золотистые кудряшки. Уютную тишину нарушало только потрескивание огня в камине да стук качающейся ветки в окно. Наконец Лисси решилась. – Я так испугалась, – призналась она. – Это все из-за меня. Это я виновата. – Глупышка, – ласково пожурила мать. – С таким же успехом в моей головной боли можно обвинить мэра. Или графиню… – Их-то с какой стати? – вскинула голову и брови Лисси. – Ну ведь это они организовали ярмарку, на которой я так утомилась, что заработала приступ мигрени! Который, между прочим, не случался со мною вот уже двадцать лет! – Значит, у тебя это случалось и раньше? – Случалось, – подтвердила ниссима Меззерли. – Правда, давно и, слава богу, нечасто. Лисси немного успокоилась и вновь устроила голову на материнских коленях. Они так сидели некоторое время, пока ниссима Меззерли вдруг не почувствовала, как что-то мокрое начало просачиваться сквозь ткань ее одежды. Мать нагнулась и увидела, что слезинки то и дело скатываются из глаз Лисси, а плечи судорожно сведены – видимо, в попытке не выдать себя движением. – Ну же, Лисси, девочка моя! – порывисто обняла ее мать, и Лисси расплакалась, уже не сдерживая чувств. – Я иногда чувствую себя чудовищем. Настоящим чудовищем, мама! – среди рыданий поведала она матери. Ниссима Меззерли мудро решила ничего не говорить и некоторое время только поглаживала Лисси по плечам и голове, ожидая, когда острый приступ горя пройдет. Но вот Лисси чуть успокоилась, и ее плечи перестали вздрагивать. Она долго сморкалась сначала в свой платок, а когда он исчерпал все ресурсы, и в материнский. – А помнишь, я в детстве читала тебе одну сказку? – сказала мать обычным голосом, как будто ничего особенного не произошло. – Какую? – подняла Лисси на мать покрасневшие глаза и шмыгнула. – Она называлась «Заколдованный холм». – Не очень помню, если честно. – Там рассказывалось об одной старухе. У нее было двое детей: мальчик и девочка. Старуха была злая и сердитая. Ежечасно она ругалась на дочь и сына безо всякой повода, выискивала провинности, придиралась к ним, без всякой жалости колотила и била бедных детей своей клюкой. – Они были ей не родными? – Нет, они были ее детьми, плоть от плоти, кровь от крови. – Но как же так? – И ни разу за всю свою жизнь брат с сестрой – а они были очень честными, послушными, трудолюбивыми и добрыми детьми – не услышали от своей матери не только что похвалы, но даже простого ласкового слова. – Значит, старуха была бездушная и жестокая? Или она не умела любить? – Вовсе нет. У нее было мягкое и нежное сердце, которое обливалось кровью, когда она обижала своих любимых детей. – Разве такое бывает? Тогда зачем же она над ними издевалась? – В сказке рассказывается, Лисси, что когда-то давно злой волшебник влюбился в красивую вдову, оставшуюся после смерти мужа одной с двумя маленькими детьми. Он хотел, чтобы женщина вышла за него замуж. – А она? – Она отказалась, сказав, что теперь, после смерти мужа, вся ее любовь и нежность достанутся ее любимым детям. – И что же волшебник? – Он заколдовал бедную женщину, превратил в уродливую старуху. Волшебник сказал, что если с этой секунды мать скажет своим детям хоть одно ласковое слово, то они навсегда обратятся в камень. Лисси ахнула. – Это просто ужасно, – сказала она, глядя расширенными глазами на огонь камина. – Да, ты права, моя девочка. Бедной женщине пришлось много лет ругать и даже бить своих детей, потому что от побоев они должны были становиться все здоровей и здоровей. – И чем же закончилась сказка? – тихо спросила Лисси. – А чем заканчиваются все сказки? – улыбнулась мать. – Ты знаешь, мама, я очень давно не читала сказки. – Почему? – Наверное, потому что волшебство теряет часть своей притягательности, когда ты сталкиваешься с чем-то похожим в реальной жизни, – тихонько шепнула Лисси и снова уткнулась носом в мягкую ткань домашнего маминого платья. – А хочешь, я тебе ее снова почитаю? – Как в детстве? – иронически-грустно улыбнулась Лисси. – Да, как в детстве. И мать снова погладила рыжеволосую головку. – А знаешь? Почитай, – прошептала Лисси так тихо, что мать еле ее услышала. Ниссима Меззерли встала с кресла и вскоре вернулась с тонкой книжкой, страницы которой хранили следы детского художественного вандализма. – Я ее помню, – чуть удивленно сказала Лисси и провела пальчиком по следам своих младенческих рисовальных потуг. Они снова уселись в прежних позах. Лисси устроила голову поудобней на коленях матери и приготовилась слушать. – Итак, – мать пошелестела страничками. – «Случилось это в давние-предавние времена. В одном уединенном месте расстилались тогда черные мертвые болота. Среди них стоял только один холм, который выглядел так угрюмо, что рождал в сердце любого человека не меньшую тоску, чем черные болота. У холма притулился домишко, такой убогий да такой ветхий, что непременно развалился бы, не упирайся он одной стеной в холм. Жила в домишке старуха горбатая, хромая, с крючковатым носом. Когда она прибирала комнату или варила обед, по всему дому громко стучала тяжелая палка, на которую она опиралась своими скрюченными руками…»