3 глава

Мое сердце сделало громкое ИИИИ-ГО-ГО и понеслось галопом, словно мелкий пони, пока я стояла, уперевшись не моргающим взглядом в дверную ручку женской раздевалки.

Три дня я искала его глазами, прислушиваясь к каждому шороху и мечтая услышать звук его шагов или голоса. Голоса, которому стоило сказать всего лишь три слова, чтобы я забыла, куда шла.

Не слишком ли много чести для него?!

Много! Несомненно!

Но я все-равно ничего не могла с собой поделать…

Мой мозг кричал мне, что нужно повернуть ручку право и войти в раздевалку. СВОЮ. Чтобы спокойно переодеться и идти дальше по своим делам.

А рука мысленно показала мозгу большой ФАК, повиснув вдоль тела и подталкивая ноги в сторону раздевалки мужской.

Всё. Приплыли.

Больше я не могла доверять даже себе самой, пообещав обиженному мозгу, что я только разок посмотрю на него сегодня, и с этой секунды буду подчиняться только своему серому веществу.

Медленно прошагав до мужской раздевалки, я застыла нерешительно на пороге, заглядывая внутрь, где в этот раз было на удивление светло.

Бродяга сидел на низкой длинной скамейке как всегда с обнаженным мощным торсом в одних только спортивных брюках, сматывая с рук кровавые боксерские бинты, и глядя на меня своими лукавыми, жадными глазами, от взгляда которых меня контузило и в этот раз.

Он смотрел, чуть улыбаясь, исподлобья, сквозь прядки светлых локонов, которые были влажными после душа и капельки воды блестели на его теле, заставляя меня тяжело сглотнуть.

Нет, он не был супер красавчиком, но было в нем то, что завораживало меня, заставляя мозг плавиться от одинаково сильного желания дать ему пощечину за эти взгляды…и почувствовать силу его рук в объятьях.

Понимая, что пауза явно затянулась, он начинает улыбаться сильнее, показывая свою чертовски обаятельную улыбку, перед которой невозможно было устоять, а я пялюсь на него, не моргая, пришлось дать себе пинка под мозг, поспешно выпрямляясь, чтобы буркнуть:

— Что?..

— Скучала по мне? — откинув кровавый сверток бинта от себя куда-то в угол, Бродяга подался вперед, упираясь локтями в колени и выглядя сейчас так чертовски сексуально и рассматривая меня своими бесстыжими глазами, словно уже раздел и опробовал несколько поз Камасутры.

— Еще чего! — фыркнула я, делая шаг назад, чтобы встать в полумрак коридора и не дать ему заметить призывно торчащих сосков.

Не из-за него!

Из-за холода!!

Вот только было поздно, когда его жадный голодный взгляд остановился именно на них, и он буквально проурчал:

— Обмааааанщица.

Господи! Хоть бы он заметил еще и того, что я предательски покраснела!

Смущенная и раздавленная своими эмоциями, которых я явно не ожидала почувствовать внутри себя, я все-таки пыталась выглядеть смелой и наглой, когда вздернула подбородок, скрестив руки на груди, чтобы скрыть от него свою дрожь, видя, как мужчина усмехнулся и облизнулся, поднимая свой взгляд на мое лицо:

— Подойди. Ну, давай же. Я тебя не обижу. Не нужно бояться.

С ума сойти, как мягко и в то же время опасно мог звучать его голос, завораживая меня, когда я попыталась дернуть плечом:

— Я и не боюсь!

— Оно и видно.

От этого насмешливого голоса хотелось запульнуть в него чем-нибудь тяжелым, и самым лучшим в этой ситуации было сейчас же развернуться и уйти.

Зачем я вообще пришла сюда?!

Чтобы посмотреть на него!

Ну вот, посмотрела!

Живой, здоровый и такой же невероятно наглый!

И глаза горят все так же…горячо, нахально, раздевающее, жадно, голодно.

А теперь было самое время заняться своими делами и никогда не вспоминать о том, что, глядя на него, я снова видела, как он занимался сексом грубо и безудержно, думая о том, какого это было — оказаться рядом с ним?

— Говори, что хочешь или я пошла! — шикнула я, злая сама на себя за эти мысли и на него за то, что он своими глазами словно видел, что творилось внутри меня, явно наслаждаясь моими метаниями и противоречивыми чувствами, когда его бровь дернулась и изогнулась, а голос проурчал:

— Что я хочу, или зачем позвал тебя?

— А разве это не одно и то же?

— Боюсь, что нет, — от его приглушенного голоса и этих глаз, в которых полыхнул голод, словно осколок острой бритвы, я тяжело сглотнула, пробормотав в ответ:

— … я тоже боюсь.

Когда повисла напряженная тишина, мне хотелось убежать.

Убежать оттого, что я чувствовала и того, как он смотрел теперь — тяжело, облизывающее и так хищно, что на коже выступил холодный пот, отчего все тонкие волосинки встали дыбом и задрожали.

Я бы сделала еще один шаг назад, если бы Бродяга не отвел свой взгляд первым, вдруг зашевелившись и поведя плечами, словно он разминался перед боем, глухо проговорив мне:

— Поможешь мне?

Глядя на то, как ходят под гладкой упругой кожей его мышцы и мощные плечи двигаются, я на секунду закрыла глаза, чтобы восстановить дыхание и выкинуть из головы то, что память подталкивала ко мне каждую секунду — как он двигается, занимаясь сексом.

Как истинный хищник, который знает свою власть над жертвой, свою силу и уверен во всем.

В каждом своем движении, в каждом рваном вздохе…в каждом тяжелом, обволакивающем взгляде, который теперь смотрел на меня, не давая шанса сбежать.

— …только если пообещаешь, что не будешь раздеваться, — выдохнула я, принимая собственное поражение и впиваясь пальцами в плечи, чтобы почувствовать себя в реальности и вырвать свои чувства из омута опасных глаз, что не давали мне покоя.

Бродяга рассмеялся низко, хрипло и чувственно, поманив меня к себе и похлопав ладонью по колену:

— Иди. Обещаю.

Отрывисто кивнув, я скованно прошагала вперед, все-таки держась на расстоянии от него, хотя прекрасно понимала, что его сила в десятки раз больше моей, если он что-то решит сделать, позабыв о том, что сказал мне.

«Я не трахаюсь с малолетками!…»

Одна лишь эта фраза придавала мне сил, смелости и немного наглости, когда я даже руки от себя убрала, сжав кулачки и коротко кивнув, искренне надеясь, что речь шла не о какой-нибудь пошлости:

— Какая помощь требуется от меня?

Он улыбнулся.

Широко, обворожительной и так, словно он только что выиграл, отчего я напряженно застыла, пытаясь понять, в чем же был подвох, вот только в голову ничего не шло, да и Бродяга, подался вперед, наклоняя широкое плечо ближе ко мне:

— На лопатке небольшая рана. Я не могу сам дотянуться, чтобы обработать её.

Я заворожено уставилась на его плечи такие широкие и мощные, что моих рук не хватило бы, чтобы их обхватить. И картину моего едва сдержанного восторженного выдоха не портили даже пара желтоватых синяков. Он был весь словно сплавом из идеальных мышц и гладкой кожи, на которой блестели капельки влаги.

Вот только он мое молчание и ступор явно воспринял иначе, приподнимая голову и глядя исподлобья на меня пытливо и разъедающе:

— Боишься крови?

Я пару раз быстро моргнула, приводя чувства и эмоции в относительный порядок.

Он помощи ждал, а не моих слюней до пола от своего полуобнаженного тела.

В конце-концов, едва ли был кто-то, кто мог бы спокойно смотреть на него. Не зря же по Бродяге сходили с ума не только женщины, но, очевидно, и некоторые мужчины.

Пальцем показывать не будем, кто именно.

Опять же, едва ли он сам не знал, какой эффект производит на всех.

Пришлось сначала откашляться, и быстро покачать головой:

— Нет. Не боюсь.

— Отлично. Вот аптечка, вот мусорка, — Бродяга поставил на узкую скамейку между своих ног раскрытый пластмассовый чемоданчик с горой бинтов, марли, ваты и парой бутылочек, когда мне пришлось перешагнуть через скамью, вставая так, что теперь она была между моих ног, чтобы подойти к нему ближе и не затягивать с помощью.

Я старалась не обращать внимания на свою скованность, трепет и смущение оттого, что впервые я была так близко к нему, ощущая его аромат и пытаясь не думать о том, что его колени прикасались к моим ногам, а лицо было как раз на уровне моей многострадальной груди, где продолжали торчать призывно соски, прямо напротив его глаз.

Так! Отставить панику!

Помогать надо, а не думать о том, что если сделать всего один шаг вперед, то можно обнять его за эти мощные плечи, уткнувшись кончиком носа в шею.

Я уже было открыла рот, чтобы спросить, где именно та самая рана, когда мысли про обнимания и тому подобные вещи просто выскочили из моей прожженной его глазами головы.

Это была не рана!

А очень глубокое рассечение кожи, словно кто-то пытался посмотреть на кость этой самой лопатки.

Жуткий глубокий порез, края которого были совершенно ровными, будто его спину пытались рассечь ножом. Даже не смотря на то, что кровь на краях пореза уже запеклась, небольшие ее струйки все-равно продолжали стекать по мощной спине, впитываясь в светлые мешковатые брюки.

— Ты в обморок не собираешься падать? — прозвучал голос Бродяги, приводя меня в чувство, когда я наконец зашевелилась и потянулась вперед к аптечке, едва не упираясь своим лбом в его обнаженную грудь:

— Нет.

— Зря. Я неплохо умею делать искусственное дыхание рот в рот, — усмехнулся этот нахал, на что я быстро выпрямилась, недовольно глядя сверху в его голубые глаза, в которых полыхали смешинки и этот неприкрытый голод, который меньше никак не становился:

— А я неплохо умею ставить уколы! Намек понят?!

Бродяга рассмеялся своим красивым смехом, чуть откинувшись назад и, выгибая брови, выдохнул так, что его горячее дыхание коснулось моей продрогшей кожи:

— В аптечке не шприцов, писюха.

Зря он снова так меня назвал!

Потому что, недовольно поджав губы, покосившись злобно на его широкую обворожительную улыбку и эти смешливые глаза, я толкнула его легко вперед, заставляя наклониться чуть больше, чтобы я смогла дотянуться до его раны, готовая в тот момент просто залить ее чистым спиртом!

Может, даже об этом нужно было бы сказать вслух, чтобы его улыбочка сползла с лица и глаза поутихли и перестали уже смущать меня своими неприкрытыми эмоциями.

Он рассмеялся снова, но все-таки послушно подался вперед, едва не упираясь своим лбом в мою грудь, пока я пыталась перевеситься через него, чтобы достать до раны, и обработать ее как можно осторожнее.

Не смотря на то, что Бродяга был, очевидно, только что из душа, еще даже толком обсохнуть не успел, на краях ранки вместе с запекшейся кровью были крупинки песка. Как можно более аккуратнее я пыталась очистить рану, с ужасом представляя, что творится на том жутком и загадочном нулевом этаже.

Я могла себе представить, что такое бои без правил…

Мужчины дрались на кулаках, смешивая все известные стили борьбы.

Поэтому и правил не было.

Но откуда может появиться такая рана?! А песок откуда?…Что там творилось?!

Я вся продрогла еще сильнее, содрогнувшись от ужаса, думая про себя о том, через что приходилось проходить этому странному мужчине, но главное — для чего?

Наверное, я была самой настоящей дурехой, но мне было страшно за него, даже если за всеми этими синяками, порезами и жуткими шрамами, которые я отчетливо видела на его широкой мускулистой спине, стояла банальная жажда денег.

Или попытка самоутверждения в этом мире?

Может даже он был реальным маньяком, который испытывал кайф от собственной боли или вида крови? Или ему нравилось избивать других людей? Не зря ведь Себ сказал, что он почти единственный такой боец в своем роде, которого пока что не удалось победить никому.

Что бы там не было в его шальной голове, и к чему бы он не стремился, а работка у него была, прямо скажем, не самая безопасная и легкая!

Погрузившись в свои мысли, я быстро заморгала, замечая, как стали напрягаться его тугие упругие мышцы на спине, перекатываясь под кожей, словно в нем сидел зверь, который пытался найти через что выбраться наружу. Покосившись на рану, я поморщилась, тихо выдохнув:

— Больно?…

Пока я была погружена в себя, вполне могла попасть содержимым ватки в открытую рану, что явно было не самым приятным ощущением.

Вот только Бродяга напряженно молчал, отчего в какой-то момент стало просто не по себе.

Переступив с ноги на ногу, пришлось слега отклониться корпусом назад, чтобы появилась возможность заглянуть в его лицо, когда я поняла, что начинаю стремительно и отчаянно краснеть.

Потому что Бродяга смотрел на мою грудь.

Тяжело, грозно, жадно.

Его пушистые ресницы не моргнули ни разу, пока я пялилась на него сверху вниз, понимая, что в том положении, в котором я стояла сейчас, мои торчащие соски практически тыкались в его зрачки, мельтеша перед глазами того, чей голод во взгляде заставлял меня постоянно думать о трусливом побеге.

Он не моргнул и не отвел взгляда, даже когда я кашлянула, пытаясь сменить положения своего тела, но понимая, что мне сделать это просто не удастся, потому что я стою по обе стороны от скамейки зажатая его вытянутыми ногами.

Не в силах выносить его кусающего и обнажающего взгляда даже собственной грудью, я попыталась дернуть скованным плечом, надеясь, что это не выглядело убого и наиграно, хотя на самом деле так оно и было, поспешно проговорив, словно пытаясь оправдаться перед ним, чего делать явно не следовало:

— В баре сегодня была пенная вечеринка. Все обливались и нас тоже поливали всем подряд. Я вся промокла и замерзла.

Если бы уголок его губ не дернулся в усмешке, я подумала, что мужчина меня просто не слышит.

Подождав еще пару секунд, надеясь, что по всем правилам приличия он ответит хоть что-нибудь членораздельное, я поняла только одно: членораздельное — это его тема на все триста процентов, а вот правила и тем более приличия— это как марсианский язык на Африканском материке ей-богу!

Недовольно поджав губы и сдержанно выдохнув, я снова подалась вперед, наклоняясь над его могучим плечом, чтобы все свое драгоценное внимание обратить на его рану, часть которой так и осталась еще не обработанной, когда поняла, что мозг закоротило от ярко вспыхнувшей неожиданной эмоции, которая пронзила грудь, заставив меня буквально покачнуться.

Это было сродни удару молнии!

Понять не могу, как я не стала одуванчиком, и мои волосы не встали дыбом, закрутившись тугими пружинками, когда я глухо ахнула, пытаясь сделать шаг назад и понимая, что сильные пальцы Бродяги обхватили мои руки, на давая мне сделать и шага назад, пока его губы прижались к сосочку, чуть прикусывая, но не причиняя боли.

Ошарашенная этим открытием, я выпала из жизни, словно со стороны наблюдая за тем, как мягкие, чувственные губы, обхватывают вершинку моей груди, посылая в тело тот самый удар молнии, от которого сбивалось дыхание, даже если его губы касались не обнаженного тела, и между его губами и моей кожей была еще влажная футболка и тонкая ткань купальника.

Неспешно оторвавшись от одной груди и даже облизнув нижнюю губу, этот нахал припал к другой груди под мой вопль, который переходил из одной интонации в другую, не в силах остановиться на чем-то одном, задыхаясь:

— …ты…ты!…ты?!…какого черта ты делаешь?!!!

Округлив глаза и дергая руками в нелепых попытках вырвать их из этих сильных цепких пальцев, которые держали меня словно стальные обручи, чтобы залепить звонкую пощечину, я все-еще ждала ответа на мой вопль, полный негодования и шока, оттого, что впервые в жизни эти манипуляции в стиле игры во взрослых мне действительно нравились.

Ах, ну конечно же!

Как он мог мне ответить, когда его рот была занят!

МНОЙ!

Дернувшись с силой и крутанувшись в удерживающих меня руках, так что, грудь с звонким «чпок» вывернулась из губ Бродяги, я бы визжала и материлась, если бы только могла сразу восстановить воздух в своих сжавшихся легких, видя, как мужчина, запрокинул голову назад, не стесняясь смотреть прямо в мои распахнутые глаза, улыбнувшись так сладко и невинно, словно сущий ангел:

— А что я сделал не так?

— Я не говорю, что не так! — видя, как улыбка на этих чувственных и томных губах расползается, очаровывая и пленяя, я поперхнулась собственными словами, понимая, что ляпнула совершенно не то, что нужно было сказать в этой ситуации, пылко продолжив, — Я говорю о том, как ты вообще посмел сделать это!

— Что я сделал плохого? — продолжал как ни в чем не бывало улыбаться Бродяга, даже не пытаясь скрыть довольного блеска своих лукавых облизывающих глаз, — Ты сказала, что замерзла, а я пытался согреть тебя. Все очень просто.

— Разве так греют?!

Господи, что я несла?!

Можно подумать, я знала о том, каким образом мужчины греют женщин!

Особенно такие мужчины, как Бродяга!

Но поздно было метаться и искать помощи, когда он звучно хмыкнул, заинтересованно подавшись вперед, и снова сокращая то расстояние между нами, которое я так отчаянно и совершенно безуспешно пыталась сохранить:

— И как же тогда греют?

Хороший мать его вопрос!

В голове радостно вспыхнула картинка того, как он «грел» тех танцовщиц в Вип ложе!

Я бы даже сказала «пек» и «зажаривал до румяной корочки»!

Если бы только можно было сделать промывку мозгов, как чистят желудок!

— В ПРИЛИЧНОМ обществе начинают с рук и ладоней! — наконец шикнула я, снова пытаясь дернуться и выдернуть-таки свои ладони из его рук, особенно когда Бродяга хмыкнул сладко и даже как-то напеваюче:

— Хорошо, я запомню на будущее.

Знать про его фееричное будущее я хотела меньше всего, снова пытаясь дернуться, когда он склонил голову, потянув меня к себе и прикасаясь губами в моей ладони.

Так тягостно медленно и чувственно, что мой бедный и без того искрившийся мозг закоротило снова от ощущения этих губ, которые могли быть такими невообразимо мягкими и осторожными, целуя каждый напряженный пальчик и чуть прикусывая за подушечки, отчего ноги буквально подгибались, когда я выдохнула ошеломленно:

— Я же просила тебя…

— Не раздеваться. Я помню, и держу свое слово, — улыбнулся в мою ладонь Бродяга, не отпуская меня, когда я едва не кивнула головой, подумав, что, черт возьми, тут к нему было не придраться.

Вот только дальше это все продолжаться просто не могло!

Иначе скоро я наверняка пойму, что все эти стоны, вопли и закатывания глаз тех полоумных танцовщиц, которые скакали на бедрах Бродяги, были явно не наигранными!

Только этого мне и не хватало для полного счастья воистину!

Не знаю, это у меня сил прибавилось от шока, или все-таки он ослабил хватку, но я как-то умудрилась вырвать свои руки из его цепких пальцев, демонстративно запульнув в него окровавленной ваткой, прошипев:

— МАНЬЯК! — и ринувшись к выходу под его мурлыкающий смех, словно игра продолжалась на условиях, которых я не знала и не понимала. Уже у входа я услышала его голос, который томно выдохнул:

— Ну, давай уже, скажи твою любимую коронную фразу, которой ты успокаиваешь себя, писюха.

«Я не трахаюсь с малолетками!..»

Всего четыре слова, которые крепко держали меня у земли, не давая улететь в розовые облака, где приветливо махал руками даже Себ и вся его братия, включая танцовщиц — почитательниц золотого нестираемого члена!

Уже вылетев из мужской раздевалки, я обернулась, прислонившись к косяку и растянув губы в самой милейшей улыбочке, копируя томный, певучий голос Бродяги, чтобы парировать:

— Расслабься, старикашка. Это сказала не я, а ты.

Демонстративно дернув бровью, я развернулась, прошагав почти модельной походкой до дверей женской раздевалки, надеясь, что в полумраке коридора будет не заметно, как при этом дрожат мои ноги.

То, что в своем старании изобразить полное безразличие и даже насмешку, я прошагала мимо раздевалки, я поняла уже тогда, когда дошла почти до конца длинного коридора.

Черт, ну не возвращаться же теперь снова!

Особенно учитывая тот постыдный факт, что Бродяга эти мои манипуляции обязательно увидит и явно разразится своим коронным хохотом, чтоб ему пусто было!

Поэтому глупо потоптавшись в темноте пустого коридора и понимая, что горячий душ и переодевание мне теперь не светит, пришлось снова возвращаться в бар, где было по-прежнему шумно, мокро и ярко. Правда сделала я это через запасной выход, тут же юркнув в подсобку и завалившись на диване Себа, пытаясь прийти в себя.

Кутаясь в плед, и стуча зубами, я понимала, что это происходит не от холода влажной одежды, которая уже начинала сохнуть прямо на мне. Мне было жарко и словно на зло, сердце никак не могло успокоиться, стуча и разгоняя и без того разгоряченную кровь по венам еще сильнее, отчего меня бросало в пот.

Чего уж там выпендриваться, когда можно было честно себе признаться, что этот голубоглазый нахал уметь выбить мои мысли из привычной колеи.

Ему даже ничего особенного делать не приходилось — достаточно было просто посмотреть своими голодными раздевающими глазами.

Но то, что он натворил сегодня, удивило далеко не его поведением, а тем, что его прикосновения показались мне приятными!

Обнять и плакать!..

А я ведь еще гордилась тем, что никогда не была одной из тех лагерных подружек, которые скулили от желания, оставаясь без своих парней на ночь в отряде. И без секса. Мысленно я фыркала на них, приписывая черты падших женщин, пока сама стоила из себя скромную монашку…

А что теперь?

Нет, я не скулила!

..по крайней мере, пока еще…

Но то, что мне были приятны прикосновения его губ к моему телу, не признать было бы большой ошибкой. А ведь это было даже не прикосновение обнаженного тела к телу.

В ту секунду я понимала только одно — допустить последнего нельзя однозначно, потому что я, как дурочка, влюблюсь, а он просто поиграет, а на утро уже будет чпокать своим нестираемым золотым членом очередную танцовщицу. И это все при том скромном условии, что он забудет о собственных же словах.

Задрав край пледа, я недовольно покосилась на свою грудь и многострадальные соски.

ТОРЧАТ! Чтоб их контузило!

Словно снова ждут, что получат ласку от этого хама и наглеца.

— Вот ведь засада… — простонала я себе под нос, закрываясь под пледом с головой, чтобы ничего не видеть, не слышать и вообще уснуть как можно быстрее, потому что с каждой секундой мне становилось все горячее и горячее.

Скоро я откинула плед, растянувшись на свежей простыне ничком в позе утренней звезды, прижимаясь всем телом к прохладной ткане.

Просто быть такого не может, чтобы меня все это настолько впечатлило!

Впечатлило настолько, что меня в прямом смысле этого слова колбасило — становилось то жарко, то холодно настолько, что начинали стучать зубы.

Никакого сна.

Никакого покоя.

Только затисканный плед до состояния банного листика в неспокойной жопке и эти чертовы голубые глаза, которые словно въелись в мою черепушку, выгравировшись на ней настенной росписью. Осталось только чертикам станцевать с копьями, не зря же они столько времени тренировались в танцах на пилоне!

Когда уже под утро в подсобку ввалился Себ, стаскивая с себя мокрую футболку и бросая ее от себя, я едва была в состоянии поднять голову с подушки, измотавшись настолько, что казалась себе самой нелепой пародией на медузу, которую выбросило на берег.

— Шампанское, пиво, водку — все могу вытерпеть на себе, но только не этот чертов сироп! — шипел Себ, принявшись тереть свой торс целой кипой влажных салфеток, от которых пахло очень приятно и свежо, — Никогда не используйте в любовных играх мед, лапушка! Он не слизывается полностью! Зато сколько от него грязи и попыток отлипнуть друг от друга в самый нужный момент! Мороженное, сливки, что угодно, но только не мед или эти чертовы сладкие сиропы!

Я устало улыбнулась на его негодование, лежа молча и рассматривая красивое стройное тело.

— …Себ, ты ведь знаешь, что мир лишился такого шикарного мужика в твоем лице? — хохотнула я, ощущая, как в горле пересохло и стало больно, рассмеявшись, когда он отмахнулся, хватая новую упаковку салфеток:

— Знаю, конечно! Слышу об этом от каждой новой девушки, приходящей на работу!

— То есть я еще и не оригинальна?

Себ отмахнулся снова, зашипев о вреде сиропа и давая мне возможность просто молча наблюдать за ним и копаться лениво в своих мыслях:

— И что ты самый лучший из мужчин, тоже знаешь?

— Конечно, знаю! Каждое утро говорю это своему отражению! Но Люк поддерживает, что я прав!

Я снова прыснула от смеха, растягиваясь и обнимая подушку.

После пятой пачки разодранных салфеток (откуда только у Себа их столько взялось?!) он все-таки успокоился, перестал шипеть и дуться, и улегся рядом со мной, успокоившись и притихнув лишь на пару секунд. Ровно до тех пор, пока его глаза не распахнулись, остановившись на моей уже почти высохшей форменной одежде.

— Это еще что?!

— Я, — устало выдохнула я в ответ, чуть улыбнувшись, и отбиваясь от рук Себа, которые потянулись ко мне, чтобы проверить степень влажности одежды, а потом переместились на лоб и скулы, когда мужчина громко ахнул:

— Вся горишь!!!

— …а я то подумала сначала, что запах гари мне только кажется, — криво улыбнулась я, устало закрывая глаза и ощущая его ладони, которые казались такими приятно прохладными, — Что, и дым уже из ушей пошел?…

— Пошути мне еще!

За закрытыми глазами было не видно, почему закопошился Себ, лишь потом я поняла, что он искал свой телефон в брюках, в который выдохнул:

— Ты скоро?! У нас ЧП!

— …так меня еще никто не называл.

Кто бы мог подумать, что для Себа и Люка обычная температура станет почти концом света.

— Какая еще обычная?! Я к тебе прикоснуться не могу от твоего жара! — вопил Себ всю дорогу, пока парни увозили меня до дома, а я пластом лежала на заднем сидении, прохрипев едва слышно:

— Люк, убери свою жену от меня, иначе я начну кусаться.

— Сделаем так, как войдешь домой, напиши мне в сообщении все лекарства какие найдешь, я скажу тебе, что пить обязательно и с каким интервалом, — когда машина остановилась и я попыталась вылезти, Люк обернулся ко мне, поспешно вылезая вслед за Себом и помогая мне оказаться возле дома, — Ты услышала меня, милая?

Сил уже не было даже для того, чтобы просто говорить, я просто закивала, прекрасно зная заранее, что в нашей домашней аптечке были одни только снотворные, антидепрессанты и средства от головной боли.

Ах, да! Еще градусник! И куча лейкопластыря!

Главное было просто кивнуть, что я все сделаю, заползая домой и закрывая дверь, на которой я обессилено повисла, понимая, что никто не поможет мне, потому что мама и сестра в этом время сладко спали.

На самом деле никто не собирался мне помогать и утром, когда мама узрела мое состояние, впав в очередную истерику.

Нет, не потому что ей было жаль меня.

Она просто боялась заразиться тоже.

Беспомощно лежа на своей скрипящей старинной кровати под тонной одеял и одежды, чтобы согреться от очередного приступа замерзания, у мен не было сил и желания понимать причинно следственную связь между седыми волосами и бациллами, которые сокращали ее и без того стремительно уходящую молодость.

Но именно по этой весомой причине за тридцать минут были собраны все необходимые вещи мамы и сестры для того, чтобы пожить недельку у какой-то сомнительной подруги, пока все мои заразные бациллы не выветрятся из нашего дома.

Скоро в доме стало до жути тихо и промозгло от вселенского одиночества, даже если за окном стоял солнечный день и все нормальные люди в это время бежали на обед или торопились по своим делам.

И это были нормальные люди.

Не моя семья…

Совсем не те, которые могут оставить своего больного ребенка на произвол болезни, поставив на тумбочку стакан с водой и стандарт обезболивающего, а еще положив под подушку мой телефон, закрываясь при этом шарфом, словно я была больна проказой.

Это было максимум проявления заботы моей мамы.

Обидно не было.

Я привыкла к этому еще в раннем детстве, понимая, что кроме брата моя серая жизнь не нужна в этом мире совершенно никому.

Но теперь и брата не было рядом.

Да, моя болезнь не была смертельной, и нужно было несколько дней, чтобы организм окреп и стал бороться с банальной простудой, но пока меня ломало и выворачивало от температуры, а тело было не способно держать себя в вертикальном состоянии даже сидя.

Я постоянно проваливалась в глубокий сон, просыпаясь от смены моего состояния, когда было либо до жути жарко, заставляя скидывать с себя не только тонну одеял, но и всю одежду, или же становилось так холодно, что я, застонав, снова укутывалась в растянутый свитер брата поверх майки и старых заношенных брюк от пижамы.

В таком состоянии меня не пугало мое абсолютное одиночество.

Отчасти я была ему даже рада — наконец я могла спать, сколько душе угодно, даже если лучше от этого мне не становилось.

Я просыпалась лишь от телефонных звонков взволнованного Себа, который уже договорился с большим шефом на мой больничный, но как бы не рвался сам прийти, а работу было оставить больше не на кого.

Себ был единственным человеком в этом мире, которого действительно волновало мое здоровье настолько, что он звонил каждые два часа, постоянно меня этим пробуждая от очередного глубокого, но тяжелого и неспокойного сна. Каждый раз, отвечая, я шептала осипшим голосом, что я в порядке, а Себ на другом конце провода недовольно ворчал, ругался и обещался собственноручно отшлепать меня самым тяжелым ремнем Люка, когда тот утром приедет с ночной смены и привезет мешок со всеми необходимыми лекарствами.

Кстати, оказалось, что Люк был мед. братом местной больницы и вот уже как три года учился на врача, чему я почему-то искренне удивилась, зауважав этих необычных мужчин еще сильнее.

**********************

Я снова проснулась.

Но в этот раз не от трезвонившего телефона и не оттого, что пришла новая смена холода и жары, крепче обхватывая руками своего большого плюшевого медведя, который пережил со мной все самые тяжелые слезные ночи, молча выслушивая меня и успокаивая своими глазами-бусинками.

Входная дверь в доме приглушенно хлопнула, заставив меня почем-то напряженно застыть, затаив дыхание.

Неужели моя мама решила вспомнить о наличии в теории своего материнского инстинкта и вернулась, чтобы сварить больной дочери хотя бы супа, потому что сама дочь не могла себя даже самостоятельно посадить на кровати.

После некоторого промедления в прихожей щелкнул выключатель, освещая часть сумрачного дома, поскольку на улице уже была очередная ночь.

Раздался шелест пакетов.

…и знакомый аромат терпкого дыма, когда раздались приглушенные шаги, оттого что вошедший человек явно заглядывал в каждую комнату.

Моя комната была последней, сразу за спальней младшей сестры и напротив зала.

Ну уж нет, боже! Этого просто не может быть!

Я зажмурилась, едва покачав головой и сжимая в руках своего медведя.

Если это был сон, то какой-то явно извращенный!

А если это такое последствие высокой температуры, то скоро все пройдет само собой!

— Скажи 86! — просипела я, сморщившись так, словно мне в глотку запихали микс из лайма, лимона и имбиря, отчетливо слыша, как гулкие шаги приблизились настолько, что я ощутила, как облако ароматного дыма осело прямо на меня, заставляя распахнуть глаза и увидеть призрачные синеватые кольца, которые словно пытались меня окольцевать и отдать в вечное рабство одному голубоглазому нахалу и наглецу с невероятной улыбкой.

— Кажется, все еще хуже, чем я думал! — хохотнул надо мной Бродяга, возвышаясь собственной персоной и рассматривая с явным интересом, пока я куталась глубже в десятый плед поверх восьмого одеяла, пытаясь прирасти прямо к медведю, ошарашено выдохнув едва слышно:

— Точно не бред…был бы бредом сказал то, что я попросила.

Когда его лицо показалось прямо надо мной, было жуткое ощущение, что я сейчас стану частью матраса. Вернее я искренне этого хотела сама!

— У тебя еще осталось? — улыбались его губы как всегда нагло, но вместе с тем до жути обаятельно и озорно, пока глаза полыхали какими-то затаенными эмоциями, словно мужчина послушно прятал в себе все то, что опаляло в его взгляде обычно.

— Что, прости?

— То, что ты куришь, осталось еще? Потому что без дури нормальный человек просто не способен говорить все то, что ты лопочешь, писюха!

Господи, я и так умираю, на кой фиг ты еще его привел?!

Сведя брови и стиснув зубы, я буквально прошипела:

— У меня температура вообще-то!

— Весомый аргумент! — рассмеялся Бродяга, выгибая брови и окидывая заинтересованным взглядом мою комнату и меня, отчего смена холода и жара резко переключилась новый приступом обжигающего жара, особенно когда его глаза буквально забирались под толщи одеял, касаясь меня так….так, как он целовал в раздевалке, едва касаясь губами и разрывая меня разрядом молнии.

И снова в этом взгляде полыхнуло все то, отчего я забывала, как дышать.

Жадность. Голод. Что-то такое тяжелое и колкое, как осколок бритвы.

Полыхнуло на долю секунды, когда Бродяга снова рассмеялся, склоняясь надо мной еще сильнее, отчего его аромат коснулся моей кожи, пробравшись даже через тонны материала, и в его глазах заплясал азарт и лукавость:

— Писюха, поверить не могу! Сколько тебе все-таки лет? Ты до сих пор спишь с медведем?

— Я не сплю с медведем….- пробурчала я, краснея прямо на глазах, потому что этого представителя плюшевого вида сложно было не заметить под одеялом, если он был со мной почти одного роста.

— Правильно, чтобы с ним СПАТЬ у него должно быть как минимум на одну конечность больше. А вообще пора уже спать с кем-нибудь другим!

Бродяга выпрямился, усмехнувшись и дернув многозначительно бровью, отчего я не удержалась, чтобы не съязвить в ответ:

— Мишка лучше! Он пушистый!

— Спорим я лучше и у меня тоже есть кое-что очень даже пушистое!

— Фу, как это пошло!

— Я о голове, девочка, — расхохотался он, тряхнув своей шевелюрой, которая как обычно была небрежно зачесана назад, и подмигивая мне лукаво и весело, — Но ход твоих мыслей мне нравится!

Мужчина отвернулся от меня, прошагав размеренно до зала, включая по дороге везде свет и как-то по хозяйски скидывая с себя тонкую кожаную куртку в глубокое кресло, не видя, как я активно потерла кулаками глаза, уставившись на его высокую и такую сбитую фигуру, в которой все было так ладно, красиво и мужественно.

Ни грамма лишнего жира, ни сантиметра излишне выпирающих мышц, как обычно бывает у качков, что питаются смесями и походят скорее на быков, нежели на людей. В Бродяге все было настолько органично, красиво и …чертовски сексуально, что я не заметила за собой, как вытягиваю шею, выглядывая с кровати за его передвижениями по дому.

Моему дому, черт возьми!

— Как ты здесь оказался? — прохрипела я, стараясь говорить как можно громче, и поморщившись оттого, как сразу засаднило глотку, слыша, что Бродяга снова прошагал до коридора и зашуршал пакетами, которые, очевидно, унес на кухню, судя по тому, что дверца холодильника хлопнула.

— Через дверь вошел, — как ни в чем не бывало отозвался Бродяга из кухни, продолжая шуршать пакетами и, к счастью, не видя того, как судорожно я вошкалась на кровати, в поисках зеркальца, приглаживая на себе взлохмаченные волосы и пытаясь придать лицу более менее сносный вид, что совершенно не получалось, учитывая мое плачевное состояние.

— Я слышала, что через дверь! Откуда у тебя ключи от моих дверей?

— Мне не нужны ключи, чтобы войти туда, куда я хочу, — раздался его голос с явной ухмылкой, когда я закатила глаза от его самонадеянности.

Ну надо подумать!

Прям ловелас, казанова, домушник и трахатель всего живого в одном флаконе!

— Кстати, передай родне, которая живет с тобой, что замок у вас некудышный. Если я его смог открыть, особо не напрягаясь, то профессиональные воры сделают это и глазом не моргнув.

— Очень оптимистично, — недовольно пробормотала я, прислушиваясь к тому, что он там делал на моей кухне, хозяйничая так, словно забирался к нам далеко не первый раз, отчего холодильник хлопал, как и дверцы шкафов, где стояла вся утварь и посуда.

Неужели собирался что-нибудь приготовить для меня?!…

Я ошарашено посмотрела на медведя, словно он мог понять меня в эту секунду.

— Ладно, хорошо. Как ты сюда попал, мы разобрались, — деловито проговорила я снова, пытаясь скрыть неожиданно нахлынувшее смущение и какой-то внутренний трепет, — Вопрос следующий: для чего?

Бродяга снова зашуршал пакетами и послышался звук, когда что-то стеклянное ставят на столешницу, и раздался его веселый и явно слегка насмехающийся голос:

— Кажется, ты будешь первой девчонкой, удочеренной парой геев. Никогда еще не видел такого, чтобы Себ так трясся над кем-нибудь, кроме своего маникюра и ширинкой мужа.

— Это не ответ!

Мои смелые эротические фантазии о Бродяге, облаченном в мамин фартук и варящим мне куриный супчик, таяли буквально на глазах, когда он появился в дверном проеме спальни, облаченный как обычно в очередную белую майку-борцовку и потертые синие джинсы, и первым делом на что я обратила внимание кроме него самого — это три бутылки дорогущей водки, в одной из которой была змея!

— Все очень просто, писюха. Себ с ума сходит на работе, что ты болеешь и дома одна. Сам прийти не может до утра. Поэтому отправил меня к тебе, чтобы я присмотрел за тобой.

Я медленно моргнула, пытаясь найти в действиях Себа хотя бы долю логики и построить цепочку его нетрадиционного восприятия мира, которая привела его почему-то именно к Бродяге!

Почему не Зак, например?!

Почему в няньки был приставлен именно этот тип с его вечно голодными, раздевающими глазами?…

Словно копчиком чуя, что я в эту самую секунду вспоминаю упругий зад, мечтая заехать по нему хотя бы одним пинком, Себ зазвонил в очередной раз, отчего мой телефон разрывался, истерично напевая одну из моих любимых мелодий.

— Да? — наглости Бродяге было просто не занимать, когда он ловко протянул руку к моему телефону, ответив с ухмылкой и глядя на меня лукаво и весело, пока я надувшись сидела в тонне одеял, глядя на него максимально убивающим взглядом и демонстративно обнимая медведя, — Расслабь булки, красавчик, я уже на месте…В порядке она, в порядке. Если не считать, что похожа на капусту, то можно сказать, что ничего кардинально не изменилось — дышит, моргает, ругается — все как и было, никто не лежит присмрети.

Я надулась еще сильнее, натягивая почти до самых глаз растянутый ворот необъятного свитера, который когда-то принадлежал моему брату, шикнув, когда Бродяга весело подмигнул мне, зажав между щекой и плечом телефон, чтобы уместить в руках бутылки и две большие рюмки, которые аккуратно поставил на мою прикроватную тумбочку, вероломно пододвинув ее ногой ближе к кровати.

— Я же сказал тебе не переживать. Присмотрю за мелкой до утра, пока ты не явишься.

ДО УТРА?!

Я подпрыгнула на кровати, поспешно делая вид, что сосредоточенно разглаживаю для чего-то складки верхнего одеяла и пытаясь не покраснеть еще сильнее от новой волны жара.

Бродяга будет в моем доме всю ночь?…

Ночь, когда в стенах моего жилища не было мамы и сестры, и мы были с ним одни!..

Хотя…было бы о чем собственно волноваться!

Учитывая, сколько он притащил с собой спиртного, ночь обещала быть насыщенной винными испарениями и явно оглушительным раскатистым храпом после этого.

Бродяга отключил телефон еще до того, как Себ высказался, потому что его голос еще продолжал звучать вперемешку с басами и гулом людей, когда мой телефон полетел на кровать, а мужчина возвышался надо мной, принявшись ловко открывать одну бутылку за другой.

— Это что? — не выдержала я его манипуляций, стараясь не пялится на то, как перекатывались мышцы на его руках от этой деятельности, что меня просто завораживало.

— Лекарство.

— Предпочитаю лечиться традиционными способами, — сухо отозвалась я, с ужасом покосившись на бутылку с заспиртованной змей, слыша как Бродяга смешливо усмехнулся:

— Это и есть традициоанные. Медикаментозно тебя будет лечить Чип и Дейл в лице Себа и Люка.

Пришлось прикусить щеку изнутри, чтобы не хохотнуть вслух.

Веселье как рукой сняло, когда Бродяга налил в рюмки водку именно из той бутылки, где и было бедное животное, деловито подняв голову на меня, чьи глаза становились все больше и больше, а его все веселее и живее:

— Горло болит, так ведь?

Я медленно кивнула, не в силах оторвать испуганных глаз от рюмки, которая больше походила на стакан, когда Бродяга деловито прошагал до кухни, чтобы вернуться с баночкой на которой четко читалось «Смесь перцев».

— Я не буду ЭТО пить! — прохрипела я, готовая обороняться медведем от этого вероломного человека, который смачно поперчил водку, пододвинув рюмку на самый край ко мне.

Впрочем, он и свою поперчил, видимо, чтобы мне было не так страшно и обидно.

— Будешь.

— Нет! И ты меня не заставишь сделать это!

Зря я это сказала вслух, потому что его глаза сверкнули так хищно и возбужденно, даже если губы растянулись в его коронной бесшабашной улыбке, которая могла очаровать лысого и злого дьявола.

— Не заставлю, говоришь? — буквально промурлыкал мужчина, вдруг потянувшись к ремню, отчего я вся вжалась в кровать, в первую секунду не в силах придумать, что будет дальше.

Бить меня будет что ли?!

Чуть ослабив его на джинсах, Бродяга одним плавным, явно привычным для него движением снял с себя майку, откинув ее куда-то в зал, даже не потрудившись посмотреть, куда она улетела.

В его голодных глазах плясали черти, порыкивая от какого-то животного восторга и явного сладострастия, когда раздался его плавный, почти мурлыкающий голос:

— Я говорил тебе, что дома я привык ходить голый?

Я моргнула раз. И еще, пытаясь понять, к чему он клонит и большими глазами наблюдая, как Бродяга снова потянулся к ремню, в этот раз расстегивая его полностью, вслед за пуговкой на поясе.

— А как принято говорить в твоем воспитанном обществе дорогим гостям? Чувствуйте себя, как дома?

Мой хриплый визг утонул в звуке шлепнувшихся на пол джинс:

— НЕ СМЕЙ!!!

Ахнув, я плотно закрыла глаза, закрываясь еще и сверху медведем, слыша его приглушенный довольный смех, и скрипя зубами от паники и злости.

Это у нормальных людей под штанами наблюдаются как минимум трусы!

Пусть даже чертовы леопардовые стринги!

Но Бродяга был оригиналом до кончика члена, который, видимо, просто не умещался в сие бренные человеческие тряпочки, поэтому-то мужчина и не утруждал себя ношением нижнего белья.

Скажите, и ладно?

Все-равно видела его уже во всех мать его подробностях, когда он успел перечпокать всю танцующую составляющую нашего клуба, но одно дело видеть все издалека, под телами девушек, которые, то скакали на нем, то лежали снизу, то были прижаты к стене, демонстрируя чей-то упругий, как орех, зад.

Но, черт возьми, совершенно другое, когда эти самые золотые «фаберже» висят почти над твоим лицом, чуть ли радостно не позвякивая от произведенного эффекта!

— Оденься немедленно!! — вопила я под медведем, чувствуя, как тонна моих одеял улетают куда-то в сторону вместе с моим бедным медведем, оттого, что Бродяга просто отшвырнул их, не давая мне шанса спрятаться от его обнаженного тела.

— Правило такое, писюха: ты выпиваешь рюмку — я одеваю на себя одну вещь.

На мое яростное шипение из-под подушки и сотню проклятий в его адрес, мужчина лишь смеялся и что-то мурчал довольно в ответ, что я не слышала наверняка, прижимая к голове подушку и хватаясь в нее мертвой хваткой, чтобы не дать откинуть и ее тоже.

— Рано или поздно тебе придется открыть глаза, сладкая, а я буду рядом.

Оттого, что моя кровать вдруг жалобно скрипнула и прогнулась от веса его тела, я взвизгнула, подскакивая и, естественно, распахивая глаза, которые тут же наткнулись на цветущего и довольного Бродягу во всей его обнаженной красе, с еще более высоким визгом падая в кровать снова, чтобы зарыться головой в подушку под его хохот.

— Тебе никто не говорил, что ты, как карапуз детского сада?

— А тебе не говорили, что ты — чертов маньяк?! — как же тяжело было злиться и рычать, лежа лицом в подушку, отчего пары ярости оседали капельками пота на висках, делая волосы у лица влажными.

Он рассмеялся снова, явно зашевелившись, потому что матрас под нами качнулся, заставляя меня почему-то сжать ягодицы и заставляя подскочить в очередной раз, когда его широкая ладонь легла как раз на то, что сжалось.

— Расслабься, я не насиловать тебя пришел, а лечить, — ухмылялся обнаженный полузнакомый тип, развалившись на моей кровати, пока я пыталась сползти с нее с закрытыми глазами, с ужасом и каким-то больным восторгом понимая, что его руки ловко, легко, но при этом навязчиво снова уложили меня в постель, а голос надо мной проурчал:

— Рюмка рядом с тобой, писюха. Просто выпей и все. Ты — вылечишься, я оденусь — все по-честному.

Я лишь сжала губы, держа глаза плотно закрытыми, пытаясь не реагировать на то, что скатываюсь в середину кровати, которая прогибается…как раз под бок обнаженного мужчины.

И даже не смотря на то, что на мне, в отличие от него, была тонна одежды, это не спасло мой разум от ярко вспыхнувшего видения того, как именно он умеет двигаться, принося очередной девушке массу удовольствия… как тогда, в раздевалке, когда меня прошибло насквозь от одного только прикосновения его губ к моей груди, пусть даже через ткань.

Я дернулась, пытаясь отползти от него и выкарабкаться из кровати, слыша за собой его низкий чувственный смех, отчего становилась так стыдно и обидно.

Он пришел меня лечить. И только.

Да и кто я для него? Писюха, детский сад…

Вот и чудненько!

Быстрее вылечусь — быстрее он уйдет, и оставит в покое мои треснувшие от его эротизма и моей температуры мозги! Не стоит больше давать ему шанса веселиться и смеяться над собой!

С твердым решением перестать быть клоуном, который делает его ночь незабываемой, а мою — самой унизительной из всех возможных, я вылезла из кровати, распахнув глаза и обернувшись к нему, чтобы посмотреть прямо в эти раздевающие прищуренные глаза.

Это большое, красивое, стройное тело смотрелось нелепо на моей небольшой старой кровати среди наволочки в розовый горошек, но смущало далеко не это, а то, что не смотря на всю глупость ситуации и его откровенное веселье, Бродяга был возбужден.

Поэтому я с большим трудом заставляла себя смотреть только в эти кусающие глаза, стараясь не обращать внимания на то, как он растянулся на моей кровати, занимая собой совершенно все пространство, нагло раскинувшись и закинув одну руку за голову, наблюдая пристально за мной сквозь кончики пушистых ресниц.

Надеюсь, хотя бы со стороны я выглядела спокойной и дерзкой, когда едва могла устоять на ногах, заправски хватая рюмку и шумно выдохнув, как это часто делали клиенты в баре, прежде чем пили спиртное, попыталась проглотить все сразу залпом.

Эффектного залпа, как я планировала, не получилось, когда я закашлялась, едва не захлебнувшись от обжигающего содержимого и хватая ртом воздух, не зная, куда мне бежать в первую очередь, пока из глаз брызнули слезы, а во рту словно проснулся огненный дракон.

Я планировала эффектно выйти победителем в этой ситуации, бросив ему в это наглое лицо джинсами, а вместо этого, не смогла выдавить из себя и слова, почувствовав вдруг его руки, которые мягко обнимали за плечи, и привлекали к себе, отчего я буквально шлепнулась на колени мужчины, судорожно хватая ртом воздух и хватаясь за горло, в котором теперь был просто ад.

— Безрассудно, но смело, — прошелестел его глубокий голос надо мной, отчего волосы на затылке зашевелились и тело окаменело оттого, как близко я была к нему сейчас, ощущая спиной твердую выпуклость его груди и мышцы мощных плеч, когда Бродяга подался вперед, чтобы взять стакан воды, поставленный еще мамой утром, осторожно зажимая его между моими влажными ладонями и подталкивая к губам, заставляя выпить.

Он не смеялся, наблюдая, как я осторожно отпила прохладной воды, блаженно выдохнув и услышав над собой:

— Ты еще и пить не умеешь…

Я поперхнулась, оглядываясь на него лишь на долю секунды и судорожно поворачиваясь вперед, потому что его лицо оказалось слишком близко.

Так мучительно близко, что ароматное дыхание и тепло его губ я могла ощутить собственными влажными губами, пытаясь сделать вид, что это никак меня не задело, даже если уголок его чувственных, красиво очерченных губ чуть дрогнул в усмешке на мое шипение:

— Что значит «еще и»?!..

Бродяга не ответил, просто молча забрал из моих рук бокал, делая это так медленно и сосредоточенно, что стало не по себе. Ощущая, что я самым наглым образом сижу своими расслабленными ягодицами как раз на его возбужденном нестираемом ЗОЛОТЕ, я поспешно подскочила, на секунду заметавшись и замирая под его тяжелым кусающим взглядом, где черный зрачок словно расползался, заполняя хищным адом небесную бирюзу радужки, выдохнув и пытаясь дернуть плечом:

— Я выпила. Одевайся.

Он улыбнулся медленно и томно, чуть дернув бровью и, склонившись к полу, торжественно натянул на ногу один носок.

— НЕ ЧЕСТНО! — завопила я, ведь не нужно было проводить глобальных расчетов, чтобы понять той простой вещи, что для того, чтобы Бродяга нацепил на себя эти чертовы штаны, мне придется выпить еще рюмку за второй носок, а потом за майку, ибо тупому таракану было ясно, что джинсы он напялит на себя в самую последнюю очередь!

— Действительно? — улыбнулся он, растягивая губы в своей коронной обаятельной улыбке, от которой мог мозг неизменно коротило, — Я ведь не сказал, в каком порядке буду одевать вещи, так что все просто, логично и очень честно.

Я надулась, демонстративно скрестив руки на груди, даже если меня шатало от усталости и температуры, стараясь держаться огурцом, видимо в данном случае глубоко маринованным, опасливо наблюдая за тем, как Бродяга поднялся на ноги в одном носке, приблизившись ко мне, отчего я скованно застыла, глядя, не моргая, лишь на его твердую выпуклую грудь.

Странно, но до этого момента я не обращала внимания на то, что на его шее висит та же цепочка, что я видела на Заке. Цепочка с прямой, прямоугольной явно армейской подвеской, где что-то было выдавлено мелким шрифтом.

Видимо, это та самая неудачная первая рюмка дала мне столько смелости потянуться к цепочке, пытаясь развернуть эту подвеску и прочитать, что же на ней было выдавлено, выдохнув:

-..ты в армии служил?

Но Бродяга вдруг сделала шаг от меня, неспеша и вальяжно удаляясь в коридор и, судя по направлению движения, на кухню, откуда вернулся с пачкой сока и одним стаканом.

— Скажем так, ты удивила меня своей смелостью. За это твое лекарство будет разбавлено и пить станет легче, — открыв сок, Бродяга наполнил стакан, протянув его мне вместе с очередной рюмкой, не забыв и про себя, — Пей быстро, одним глотком, не пытаясь дышать.

— ….я так не смогу… — пробормотала я, старательно глядя только на его грудь или руки, но не ниже, понимая, что он словно специально стоит напротив меня так близко, что я могла бы прижать свои ладони к его красивому большому телу.

А еще я повторяла себе, что это все водка и ничто иначе!

Это ее неумолимое сугубо «лечебное» действие будоражит мою кровь и развращает мозг, когда в голову лезли только всякие непристойности того, КАК именно я могла удивить его еще больше.

Чем быстрее выпью, тем быстрее он оденется, и я буду чувствовать себя намного лучше!

Глубоко выдохнув, и хватая обеими ладонями рюмку, я резко закинула ее содержимое в себя, взвизгнув, когда и в этот раз она обожгла глотку, растекаясь по венам и опускаясь в живот, хватая в руки протянутый мне стакан с соком, который осушила до дна под приглушенный смех Бродяги.

Свою рюмку он проглотил, даже не напрягаясь и не дрогнув ресницами, словно в его рюмке была обычная вода, облизнувшись и глядя сверху на меня своим блестящим взглядом впервые как-то тепло и даже снисходительно.

— Второй носок, — едва отдышавшись от спиртного в желудке выдохнула я, показав пальчиком вниз, но не позволяя себе даже дрогнуть ресницами по направлению к полу, глядя в его лукавые, смешливые и облизывающие глаза и стараясь дышать ровно, когда Бродяга вдруг облизнул губы, чуть прикусывая нижнюю:

— Штаны уже можно не одевать?

— А ты бы одел?

— Нет.

Я тяжело прислонилась к стене, сквозь ресницы наблюдая за тем, как Бродяга снова уселся на мою кровать, что сразу стала такая миниатюрная от его размеров, пока мужчина с усмешкой натянул второй носок, снова поднимаясь на ноги, но успев поймать мой смущенный взгляд, который украдкой скользнул по его телу.

И сделала я это зря!

Но не потому что он увидел…а потому, что стало еще жарче от вида его «самородка» торчащего вверх внушающими размерами, за которые было просто не реально не зацепиться взглядом.

Ну, теперь-то становилось вполне себе понятным, почему он расхаживал дома голым и не смущался своей наготы даже в клубе, переполненным людьми.

Когда есть, чем гордится, чего стесняться?!

Такое ЗНАМЯ нужно обязательно нести в народ, что, собственно, Бродяга и делал весьма активно.

Я не смогла заставить себя моргать, даже когда он снова оказался рядом, встав так, что загородил собой всю комнату, возвышаясь надо мной больше чем на голову и сладко выдохнув, опаляя своим терпким дыханием и ароматом тела, который был чертовским приятен:

— О чем задумалась?..

И почему у меня было стойкое ощущение, что он и без моего ответа прекрасно знал, о чем я могла думать в этот момент, не в силах смотреть в его глаза и прозрачно краснея оттого, что увидела, а еще сжимая кулачки, чтобы не опустить ресницы ниже…еще раз.

— …не такой уж ты и большой для боксера, — дернула я подбородком, понимая, что мне больше некуда отступать, когда он рассмеялся вдруг шагнув вперед и упираясь своей ладонью в стену прямо над моим плечом, словно отрезая и без того единственный путь к спасению.

— Много видела за свою жизнь боксеров? — продолжал веселиться Бродяга, и было стойкое ощущение, что он склонил голову еще ниже ко мне, потому что его горячее терпкое дыхание коснулось моих губ так отчетливо, что я вздрогнула, смущенно выдавив:

— …ни одного.

— Я так и подумал. Но и я не боксер.

Он нависал надо мной, отчего мысли обрывались, когда перед моим растерянным взором была лишь его широкая мускулистая грудь и пресс с ярко выраженными кубиками, которые плавно перетекали в линию бедер и…кхэм.

Я быстро зажмурилась, чувствуя, как от спиртного явно начинает кружиться голова и становится так жарко, что капельки пота собирались в ложбинке между грудей, стекая вниз в область пупка.

Нужно было как-то поддерживать эту беседу, делая вид, что ничего особенного не происходит.

Подумаешь!

Какой-то голый мужлан в одних носках припер меня к стенке в собственной спальне, почти касаясь моего живота своим торчащим «самородком»!

Делов-то!!

— И кто же ты тогда? — пришлось пару раз откашляться, чтобы голос прорезался в скрипящем горле.

— Бродяга. Этого достаточно.

Было стойкое ощущение, что если он склонит голову еще немного, то наши губы соприкоснуться, чего я жаждала….и боялась.

Боялась, отчетливо понимая даже своим хмелеющим разумом, что у этой истории не может быть счастливого конца — максимум секс на одну ночь и только.

И проблема была в том, что его это явно вполне устраивало, потому что его уже ждала вереница желающих его девушек, а я, зная себя, была уверенна, что не смогу его больше делить ни с кем.

Либо мое. Либо катись к черту со своим золотым нестираемым членом.

Эти мысли придавали мне силы и относительной трезвости, когда я проскользнула под рукой усмехающегося мужчины, понимая, что он без усилия смог бы поймать меня и прижать к стене обратно, но он великодушно отступил, давая мне пол метра свободного от него пространства.

— Продолжим? — кивнула я на бутылку и опустошенные рюмки, видя, как его брови удивленно изогнулись, и в глазах полыхнул почти восторг вперемешку с обжигающим возбуждением.

— Так понравилось?

— Нет, это отвратительно. Просто хочу, чтобы ты скорее оделся.

От его хохота мне становилось еще жарче, когда я молча стянула с себя бесформенную огромную кофту брата, аккуратно положив на кресло, где на полу валялись джинсы Бродяги, и, повернувшись к нему, заметила, как опасно полыхнул взгляд из-под ресниц и сделался тяжелым.

Стараясь не обращать на это внимания, я прошагала снова до него, кивнув на бутылку, которую мужчина сжимал в своей руке явно слишком крепко, отчего его вены проступили под кожей, словно тугие напряженные провода.

— Ну же. Наливай.

Бродяга усмехнулся резко и отрывисто, крутанув пробку и наливая новую порцию водки для нас и стакан сока для меня, на которые я смотрела, не отрываясь, чтобы только случайно не перевести глаза на него, кожей чувствуя его тяжелый разъедающий взгляд.

— Прошу.

Отрывисто кивнув, я взяла свою рюмку, сухо пробормотав себе под нос:

— …за здоровье! — и выпила, как учили — одним глотком почти все содержимое, в этот раз задержав дыхание и даже почти не поперхнувшись.

Даже за соком потянулась самостоятельно, выпив его уже только до половины и закрыла глаза, чтобы ощутить, как этот обжигающий поток спиртного в этот раз разливался внутри меня теплом, а не обжигающим ядом, дурманя голову все сильнее и сильнее, путая мысли какими-то образами и обрывками мыслей, что никак не могли связаться между собой воедино.

Я не видела, как пил Бродяга, вздрогнув оттого, что он поставил пустую рюмку на тумбочку, потянувшись своей крепкой рукой до бутылки….чтобы выпить прямо из нее, не утруждаясь особым этикетом.

Но что я помнила очень хорошо — это наш уговор, поэтому я сладко улыбнулась, проплыв до зала и поднимая с пола валяющуюся там майку, которую вручила мужчине, чуть дернув бровью на его манер:

— Третья рюмка, третья шмотка.

Бродяга хмыкнул надо мной, откидывая ее от себя снова и продефилировав голым упругим задом, неожиданно взял с пола брошенные недавно джинсы, которые ловко натянул на себя, скрывая свое возбуждение лишь отчасти.

— Остынь, писюха, — он прошагал до меня снова нависая и едва касаясь кончиками пальцев моей пылающей кожи, отчего я предательски дрогнула, отступая назад, — Я ценю твое рвение, но для первого раза этого достаточно.

Достаточно — не то слово!

Учитывая тот скромный факт, что в последний раз я ела вчера в обед пару пончиков, алкоголь в моей крови разносился по венам буквально со скоростью света, влияя больше всего на серое вещество, которое было в состоянии смузи из черники.

— Не помню, чтобы обо мне так волновались, когда был первый раз, — криво усмехнулась я, чувствуя как пол под ногами медленно, но верно начинает плясать, а руки Бродяги так же медленно, но верно становятся все более напряженными, как и его тело, которое буквально окаменело надо мной.

— Ты девственница? — выдохнул он хрипло, отчего я хихикнула, вскидывая голову и заглядывая в его прищуренные глаза весело и лукаво:

— А что, похожа?

В его глазах было что-то такое, чего нужно было опасаться.

Очень.

Вот только на свою уже не очень трезвую голову я этого никак не могла понять, продолжая мило улыбаться и заглядывать в его глаза, словно кот из Шрека и сама невинность:

— Расслабься, дедуля…. — я рассмеялась, хлопнув его по напряженному прессу и покачнувшись от того, что меня неожиданно занесло, чувствуя, как его руки обхватили меня с большой силой, прижимая к его большому мускулистому телу, — я нормальная! Всмысле, уже того…самого.

Он снова рассмеялся в этот раз низко и хрипло, не отпуская меня из своих горячих рук, протяжно выдохнув и что-то пробормотав себе под нос, на что я усмехнулась, уткнувшись кончиком носа в его грудь:

— ….это ты от облегчения или недоверия?

Он все смеялся, сжимая меня и не отпуская от стены, к которой я даже не касалась спиной, буквально повиснув на нем и наслаждаясь каждой секундой его теплом и ароматом, которые обволакивали меня, даже в таком состоянии боясь себе признаться, что мне это приятно.

Наверное, даже слишком…

Да, рядом с ним было приятно, даже если он просто стоял, прижимая меня к себе, и его бедра не двигались, словно заведенные, но это было не все. Далеко нет.

Все просто не могло быть так безоблачно и радостно.

— Бродяга… — выдохнула я, впервые его имя, обращаясь к нему самому и чувствуя от этого волнение, как и то, что он отозвался:

— Мммммм?

— Мне плохо…

Он усмехнулся, сделав шаг вперед и вжимая меня с силой, отчего его возбуждение буквально врезалось в мой живот, а руки опустились на спину, опаляя ладонями.

— Так лучше?

— Да… всмысле… — на его смех, я поморщилась в этот раз пытаясь выскользнуть из его рук, — Нет. Я не об этом. Мне нужно в туалет. СРОЧНО!

Слушайте, а это даже хорошо, что я не ела так долго, и мой желудок был пуст.

По крайней мере, не пришлось играть долго в дельфинчиков в туалете, истошно крича Бродяге, который вошел прямо за мной:

— Уйди! Уйди отсюда!!

— Сказал же, не торопись, писюха, — я вздрогнула, когда он склонился надо мной, даже не содрогаясь оттого, что происходило на его глазах, неожиданно принявшись собирать мои волосы на затылке, наматывая их на свой кулак, — Отныне будешь слушать меня. Будешь делать, что я говорю.

— Вообще-то у меня родители есть, — прохрипела я, устало опускаясь на колени с задранными вверх волосами, думая, что теоретически он у меня были.

— Но они совершенно не занимаются твоим воспитанием, — усмехнулся надо мной Бродяга, отпуская мои волосы и выходя из ванны лишь на минуту, чтобы войти с бутылкой чистой холодной воды, подмигивая и улыбаясь, — Так и знал, что она тебе пригодится.

— Знаешь, врач из тебя никудышный… — едва прошептала я.

— Зато собутыльник идеальный.

У меня не было сил даже на то, чтобы взять в руки бутылку, словно сила вышла из меня вместе…с жидкостью. Странно, но было ощущение, что мужчина понимал это, когда подошел близко-близко, приподнимая кончиками пальцев мою голову за подбородок и поднося горлышко бутылки к моим губам, глядя сверху так пронзительно и обволакивающие, что даже сквозь свои тяжелые ресницы я ощущала этот взгляд.

Сидя на ледяном кафельном полу, я послушно подставляла губы, приоткрывая их и чувствуя, как живительная влага струиться в горле, омывая собой все внутри и словно пробуждая мозг, одурманенный спиртным прийти в себя. Хотя бы чуть-чуть.

Блаженно вздохнув, я все пила и пила, опустив тяжелые ресницы и едва не застонав от наслаждения.

Лишь открыв глаза, я поняла, что едва могу втянуть в себя воздух, потому что взгляд Бродяги пронизал меня насквозь, обжигая новой волной жара и удушливой чувственности, словно он резал меня, выпуская кровь и вгоняя в тело вместо нее самый настоящий эфир, будто кусочек рая и ада смешались воедино овладевая моим телом, подчиняя этому взгляду.

— …так сколько тебе все-таки лет?…

От его низкого чуть хриплого голоса тело сжалось, застыв и буквально завибрировав, оттого что он стоял так близко, возвышаясь надо мной, пока его руки не отпускали моего лица, касаясь с каждой секундой все настойчивей и жарче, скользя по подбородку, скулам и губам, расставляя приоткрыть их снова, даже если он убрал бутылку.

Я не могла говорить, заворожено глядя на него распахнутыми глазами, ощущая его жар и аромат, от которых кружилась голова, но сознание стало неожиданно ясным от прикосновения длинных сильных пальцев, которые скользнули по губам, когда неожиданно большой палец Бродяги скользнул в мой рот, мягко касаясь языка и словно поглаживая его.

Затаив дыхание, я не могла даже моргнуть, задрожав от ощущения аромата его кожи на своем языке и то, как он скользил во мне, заставляя губы вытянуться трубочкой, впуская его в себя так глубоко, как только он хотел.

Я видела, как напрягаются мышцы его пресса и дрогнули бедра, которые были немного выше уровня моего лица, неосознанно проведя языком по его пальцу, словно всасывая его в себя, отчего Бродяга дрогнул, поспешно убрав руку, но не убирая ее от лица, заставляя подняться на ноги, которых я не чувствовала от дрожи и жара.

Какой же он был большой, возвышаясь так невыносимо близко и почти касаясь своим напряженным телом, заставляя смотреть в его глаза, взгляд которых сделался тяжелым, разъедающим и таким откровенно возбужденным, что не нужно было даже смотреть на его бедра, чтобы понять, что было в голове этого мужчины.

Вот только почему у меня не вызывало это страха или отвращения, а кончики пальцев покалывало от желания прикоснуться к нему, скользнув ладонями по его напряженному прессу и обхватить руками, чтобы прижаться со всей силы.

— Не смотри на меня так… — прошептала я, даже не пытаясь вырваться или отступить, но едва в состоянии выдержать его раздевающий и голодный взгляд.

— Как?

— Будто хочешь укусить…

— Хочу.

Я растерянно моргнула, не в силах понять, как теперь мне реагировать на него, его прикосновения и слова, теряясь в себе настолько, что от этого становилось просто страшно.

Я хотела бы убедить себя в том, что это всего лишь действие алкоголя и температуры вместе взятых, вот только зачем было обманывать себя?…

От молчания и наших отрывистых дыханий казалось, что воздух в ванной нагреется и заискриться с такой силой, что зеркало запотеет. Я терялась в том, что мне делать и что говорить, вздрогнув, когда он сжал мою ладонь проведя по своему напряженному прессу, заставляя положить ее поверх своего члена над тканью джинсов и прорычал в лицо горячо и отрывисто:

— Если не девственница, то знаешь что это такое?

Я ошарашено моргнула, пытаясь не дернуться и не отступить назад, сипло выдохнув:

— …раздел анатомии есть даже в биологии младших классов. А я закончила школу с отличием, — Бродяга молчал, пронзая меня своими глазами, и сжимая мою ладонь поверх своего возбуждения сильнее, словно давая мне возможность ощутить сполна его силу, едва слышно пискнув, — Ты это на меня?

Бродяга усмехнулся резко и коротко, опалив меня своим горячим дыханием:

— Нет. На твою соседку.

— …. ей 86 лет, — хихикнула я, ахнув, оказавшись прижатой к холодной стенке, лишь в эту минуту с ошеломляющей ясностью понимая, что на мне была лишь тонкая майка, облаченная на обнаженное тело, когда от этих чувственных потрясений физиология снова взяла верх и через тонкую ткань торчали бусинками напряженные соски.

Мое сердце колотилось, словно чпокающийся кролик, когда его горячая ладонь скользнула по моей шее, опускаясь на грудь, и оттягивая тонкую ткань в сторону, обнажая грудь его полыхающему взгляду.

Если бы только воздух был в моих полыхающих легких, я бы выдохнула ему: «Ну же! Сделай, что хочешь! Только не отводи свои голодные глаза! Только не останавливайся!»

Но Бродяга вдруг сделал шаг назад, резко убирая свою руку и выдохнув вибрирующим от ярости голосом, звук которого отразился от каждого кафеля в этой небольшой холодной комнате:

— Я повторю только один раз. Не попадайся больше мне на глаза. Или ты пожалеешь!…

Он ушел так же неожиданно, как появился в моем доме, оставляя меня продрогшую, дрожащую и полыхающую в ванной комнате с распахнутыми глазами и обнаженной грудью, где колотилось истерично сердце.