Глава 13. Мелодия надежды. Нота разочарования

Зачем я здесь? Сам не знаю.

Может, она просто привлекла мое внимание. Мне любопытно. А может, все из-за этого странного цвета. Цвета ее голоса. Никогда прежде не видел подобного.

Плевать, я ведь сумасшедший, так? Мне по статусу положено делать странные вещи. Ха. Хоть где-то пригодилось.

Цвет, с которым крутился вентилятор, за которым я прятался, мешал наблюдать за ней. Да еще и этот звук — он скрежетал по внутренностям, будто выворачивая их наизнанку. Но сквозь мутную дымку все-таки можно было хоть что-то рассмотреть. Других лазеек в эту часть корабля не было. Вот и приходилось ползти сюда по-пластунски, пачкая белую форму, которую я надевал на случай, если придется выходить наружу и смешиваться с толпой.

Ничего. Стащу другую. Делов-то. Эти идиоты мнят себя гениями погибшей цивилизации, а на деле не в состоянии догадаться, каким образом вещи пропадают со склада. Мы обречены, господа. Мы обречены…

Анна сидела неподвижно уже целых пол часа. В зале «Надежды» — как они его называли — редко кто-то бывал. Надежда, ха. Обыкновенное кладбище.

На высоких бесконечных стеллажах, ряд за рядом, стояли безупречно идеальные белоснежные кубы. Считалось, что в каждом из них хранилось ДНК умерших людей. Мол, по прилете на Кеплер, ученые займутся поиском способа вернуть к жизни ушедших. Дать им вторую жизнь. Надежда. Перерождение. И прочие бла-бла-бла. Очередная красивая история с идеальным концом в идеальном обществе идеальных людей. Очередной парад лжи и лицемерия.

Не знаю, к кому пришла сюда Анна. Я начал следить за ней недавно. Да-да, следить, Макс! Взгляни уже правде в глаза! Ты жалок!

До этого момента мне удавалось убедить себя избегать ее. Но с каждой новой нашей встречей делать это становилось все сложнее.

Сначала я наткнулся на нее на Эйфелевой башне. Я вообще мог бы уйти тогда незамеченным, ведь трубы-то уже повредил. Но мне захотелось проучить ее. Где это видано, чтобы идеальный золотой ребенок так нагло нарушал священные правила! А потом…

Потом я увидел цвет, у которого даже не было названия. Признаюсь честно, это удивило меня. Казалось, что я видел все возможные цвета — почти выбеленный голубой, когда перо птицы рассекает воздух. Фиолетовый — цвет горящего огня. Желтый — цвет сквозняка, который проникает сквозь щели обшивки корабля. У разных людей голоса самых разных цветов. Темно-синий вспыхивает от резких звуков — он самый неприятный. Едва заметный цвет, исходящий от всех иллюминаторов — серый. А ее цвет… Таких просто не бывает.

Я сразу узнал ее. Хоть она и повзрослела, но лицо так и осталось непосредственно юным, наивным и смешным. А может все из-за того, что она была первой и последней моей одноклассницей, с которой я успел познакомиться.

После она начала попадаться мне всюду. В какой-то момент я даже думал, что она следит за мной, но нет. Правда не подсмотрела в мою карту. Не выдала УК или хотя бы Генри. Так честно и ярко просила о помощи… Настолько хорошая, что аж тошно! Так хотелось проучить ее. Так хотелось ткнуть ее носом во всю грязь, что она так старательно не замечала. Я был зол. На все — на нее, на червоточенный Антей, на докторов, пациентов. На себя.

Мне не стоило так поступать с ней, заманивать в место, где обычно проходит отряд УК. Это ничего не изменит. А ей самой лучше продолжать видеть мир белым и идеальным. Таким, как она, не пережить грязной правды.

Это незачем. Пусть… пусть ее голос всегда остается таким. Полным надежды, воодушевления, доброты, искренности. Она не заслужила того, что я с ней сделал.

Ненавижу себя.

Ненавижу себя еще и за это.

Думал, что цвет ее голоса — это самое удивительно, что я смогу увидеть за свою слишком короткую жизнь. Но тогда, когда я не смог оставить ее, когда следил, как последний идиот, шел за ней по пятам, и увидел… Нет, скорее почувствовал, как она плачет. Она решила, будто мне больно из-за звука, с которым она ударила по стеклу. Да, приятного в этом тоже мало, но… Звук ее слез вывернул меня наизнанку.

Не знаю, что это. Может, особенность моей синестезии. Может, она моя Ахиллесова пята, как в той истории с Земли. Слабое место. Слишком яркий свет, который притягивает насекомых, чтобы после сделать им больно.

Не знаю… И спрашивать у Генри не хочу — много он понимает! Никто не поймет. Никто не видит мир таким же, никто не чувствует его так же остро, как я.

Я привык, что меня не слышат. И давно перестал переживать на этот счет. Все просто. Если тебя не слышат, нужно просто кричать громче. Да и если подумать, мало кого из здоровых слышат тоже. Они могут сколько угодно убеждать себя в обратном, но я слишком долго наблюдал за ними со стороны. Все в одинаковых белых одеждах, но при этом абсолютно по-разному несчастны и одиноки.

Я-то хоть вижу мир ярким и красивым, а им приходится довольствоваться этим. Несчастные. Мне почти жаль их… А нет, все в порядке, отпустило. Плевал я на них.

А еще… я знаю правду. А им так и придется умереть во лжи.

Наверное, стоило бы держаться от Анны подальше, пока она и правда не рассказала кому-то мой секрет. Зря я вообще показал ей, но тогда… мне так этого захотелось. Чтобы хоть кто-то, кроме меня…

— Надеюсь, ты смотришь.

Вдруг заговорила Анна, и внутри все тут же похолодело. Увидела меня? Но как? Червоточина!

— Теперь-то у тебя больше времени? И ты смотришь на меня. Теперь, — я бесшумно выдохнул. Кажется, это она не мне, а… этому кубу? Что ж, ладно, — Смотри на меня! Видишь? Я сделала это. Ты не верила, а я сделала. Теперь я врач.

С кем это она говорит? Сколько… злобы. В ее безупречном цвете появилась темная горечь. Сидя прямо на полу, она чуть приподнялась, сжимая пальцами белую ткань штанов. С такой яростью, что мне снова захотелось ее обнять. И пусть она оттолкнет меня, как в тот раз и убежит. Плевать. Ей больно, я же вижу.

— Я уже добилась большего, чем ты. Узнала о том, чего ты не видела в упор, даже не вылезая из клиники! А может ты знала? Но ничего не сделала? Тогда… Продолжай смотреть. Потому что я сделаю. Не сдамся. Но не так, как ты. Ты отдала за это жизнь, но так ничего и не добилась. Я сделаю все так, чтобы никому при этом не было больно, — Анна встала на ноги, чуть пошатнувшись. — Смотри, мама. Я обещала тебе, что сделаю это, но ты даже дождаться не соизволила. Тебе придется мной гордится. Смотри…

Развернувшись, она быстро зашагала прочь, скрываясь за стеллажами, с ровно выстроенными на них кубами.

Они молчали ей в ответ.

Молчал и я.

Ведь я всего лишь тень.

И мне не следует здесь быть.

Я должен держаться от нее подальше.

***

Тяжелое размеренное дыхание, жжение в легких, тяжесть в ногах, испарина на лбу — нет чувства прекраснее по утрам, чтобы взбодриться. Пока остальные сонно и вяло передвигались по коридорам, я стремительно проносилась между ними, как ветер. Волосы, собранные в высокий хвост, весело подпрыгивали, щекоча шею. Ветерок из вентиляций, которые я пробегала, приятно холодил разгоряченную взмокшую кожу. Не хватало только одного — музыки в ушах. Но сегодня у меня была компания, так что… А где, кстати говоря, моя компания?

Обернувшись, я беззвучно застонала, активно работая ногами на месте. Не прошло и светового года! Леона, вся красная и потная, пошатываясь между прохожими, добежала до меня. И остановилась, привалившись к металлической стене.

— Не останавливайся так резко!

— Не… могу… умру… — задыхаясь, на выдохе хрипела она. Я закатила глаза и остановилась, уперев ладони в колени.

— Ты же сама хотела начать бегать.

— Это… ошибка…

С трудом сдерживая смех, выпрямилась и потянулась, разминая шею.

— Сможешь добежать до столовой? Скоро завтрак.

— С ума сошла, — наконец, восстановив дыхание, Леона выпрямилась и состроила страдальческую морду. — Если я зайду в столовую после всего этого кошмара, меня выведут оттуда, как биологическую угрозу.

Я сделала вид, что принюхиваюсь.

— Ну да, так и есть.

— Эй!

Расхохотавшись, я снова активно заработала ногами.

— Не расслабляйся! Если хочешь влезть в то платье на свою свадьбу, придется добежать хотя бы до дома. А там в душ и…

— Хорошо, только замолчи уже! — Простонала подруга, с трудом отталкиваясь от стены. — Ты в курсе, что людей тошнит от твоего неуемного оптимизма и ужасно раздражающей энергичности?

— Я психолог и знаю, что ты это не всерьез.

— И это тоже раздражает!

Подбадривая подругу всю дорогу, мне удалось заставить Леону добежать до жилого блока. До апартаментов она упрямо шла пешком. Я проводила ее до дверей, чтобы убедиться, что она не рухнет в обморок — лицо у нее было цвета спелого томата, это пугало.

Под дверью Леона нашла цифровой накопитель данных со свежей газетой. И в нетерпении коснулась им тыльной стороны своей ладони, внимательно читая свежий выпуск.

— Что-то интересное? — Поинтересовалась я.

Взгляд Леоны бегал по заголовкам. Она раздосадовано цыкнула.

— Если бы. Понять не могу!

— В чем дело?

Леона подняла на меня взгляд и, посмотрев по сторонам, взяла меня за руку и затащила в апартаменты. Судя по всему, ей не хотелось, чтобы нас услышали.

— Статью отца опять не опубликовали. Заменили какой-то бесполезной чушью. Список лучших работников и сведения об их семьях, серьезно?

— А о чем была его статья?

— О пропажи со складов запасов еды и вещей первой необходимости! Как можно не написать о таком?

Я удивленно вскинула брови.

— Это точно?

— Ну… — замялась Леона. — Пропало не очень много, но это точно. Сотрудники складов все обыскали. Думаешь, в редакции хотят, чтобы отец нашел больше доказательств? Это вообще не его работа!

— Да, странно…

Я отвела взгляд. Внутри все опустилось. Неужели это делает… Макс? Если так, тогда все начинает заходить слишком далеко. Пропажа еды со складов может грозить сокращением объема порций пищи. Или увеличением плана выработки на фермах. В любом случае, ничего хорошего в этом нет. Неужели он… осмелился на такое? Но зачем?

Сегодня был первый день, когда я смогла выйти на работу после всего случившегося. Сотрудники клиники, которые были не в курсе о том, что было со мной на самом деле, приветливо справлялись о моем здоровье. Я вежливо кивала в ответ, но в голове то и дело возникал вопрос.

Знает ли этот человек правду?

Мне хотелось поговорить о ситуации в клинике с доктором Генри. Но он, очевидно, избегал меня, загрузив работой.

Сегодня мне нужно было провести беседу с одним маленьким мальчиком. Он только пошел в школу. Подобные беседы врачи проводили с каждым из детей в этом возрасте. А если проявлялись симптомы, то и раньше.

Наша цель — выяснить, нет ли отклонений. Раньше, в самом начале нашего космического путешествия, у всех новорожденных просто брали всевозможные анализы. Сейчас таких ресурсов у нас не осталось. Поэтому на обследование отправлялись только те, у кого были симптомы.

Мой первый маленький пациент. Так волнительно! Я переживала, но малыш Олли оказался просто удивительной очаровашкой. Малыш сам забрался на стул перед моим столом и теперь весело болтал ножками, усадив на колени вязанного динозавра.

— Я доктор Дюруа. Но, если тебе удобно, можешь называть меня Анной, — мягко начала я, подмигнув малышу. Неужели, и у меня однажды будет такой же? Страшно подумать, что случилось бы, доведи тот врач до конца процедуру стерилизации…

— Мне и так удобно, доктор Дю-уррруа, — у него не хватало переднего зуба, и он смешно коверкал слова.

Я бегло пробежалась пальцами по терминалу, внося данные моего маленького пациента. Так, сначала не мешало бы расслабить его отвлеченным разговором. А еще — Макс был прав — нужно принести в кабинет интересных вещей.

— С кем ты сюда пришел, Олли?

— С мамой. Я велел ей ждать за дверью.

— Полагаю, ты уже достаточно взрослый, чтобы говорить с врачом без мамы?

— Конечно! Я ведь теперь хожу в школу, — малыш горделиво вздернул подбородок.

— Это правда, теперь ты совсем взрослый. А как зовут твоего друга? — Я кивнула на вязанного динозаврика.

— Олли младший. Он сильный и страшный.

— Это я заметила сразу, как только ты сюда вошел. Даже испугалась немного!

— Не бойтесь, доктор, я велел ему не пугать вас.

— Спасибо, Олли.

Вновь уткнувшись в планшет, провела несколько стандартных тестов. Задала ему с десяток специальных вопросов. И в целом не заметила ничего необычного. Здоровый и очень бойкий малыш.

— Что ж, Олли, думаю, что ты здоров, — улыбнулась я, откладывая планшет. — Сегодня можешь отдохнуть дома, а завтра снова в школу!

Малыш состроил страдальческое лицо.

— Не хочешь в школу? Тебя там кто-то обижает?

— Есть один мальчик… — поделился со мной малыш, и я облокотилась на стол, чтобы доверительно оказаться к нему ближе. — Но не волнуйтесь, доктор. Если что, я попрошу Олли младшего раздавить его ногой!

Олли поднял над головой динозаврика, издав громкий рык. Я захихикала.

— Думаю, что Олли младший слишком мал для этого. Нужно научиться постоять за себя самому.

— А вот и не мал! Он же огромный и страшный динозавр! Намного больше Дэни!

Я с улыбкой наблюдала за тем, как он спрыгивает со стула и направляется в сторону выхода. Кинула взгляд на динозаврика, которого он нес, схватившись за его ногу рукой. И тут внутри меня что-то неприятно зашевелилось.

— Постой, Олли.

Малыш остановился и обернулся на меня, многозначительно и ужасно смешно вскинув бровь. Ну просто взрослый в теле ребенка!

Нет, все в порядке. Мне всего лишь показалось. Вряд ли, но… Я должна проверить.

— Скажи-ка мне, Олли, какого размера мой статоскоп? — Я сняла его с шеи и продемонстрировала мальчику.

Он весело раскрыл руки, будто для объятий.

— Во-от такой, целых три раза. Где вы взяли такую крутую огромную штуку?

Я замерла на месте, медленно опуская статоскоп на стол. Это еще ничего не значит…

— А это? — я показала на модель мозга — в масштабе один к одному от настоящего.

Олли сделал шаг ближе и прищурился. Будто бы силясь рассмотреть, на что я показываю.

— У тебя плохое зрение?

— А вот и нет! Доктор сказал, что идеальное, и мне не нужны никакие очки. Мама очень обрадовалась.

Чувство, будто меня наотмашь ударили по лицу. Не в силах стоять на ногах, я медленно села обратно на стул.

— Можно мне к маме? — Нетерпеливо напомнил о себе Олли.

— Да… Конечно, — ответила я, вновь подтаскивая к себе планшет.

Синдром Алисы в стране чудес. Глупое название, но совсем нешуточные симптомы, которые так же сложно заметить, как и синестезию. Пациент может спокойно жить с этим синдромом, думая, что так и должен выглядеть мир, и, соответственно, никому об этом не говорить.

Олли видит предметы не тех размеров, какие они есть на самом деле. Что-то слишком большим, что-то слишком маленьким. А кто обратит внимание на фантазии ребенка по поводу своей игрушки?

Это ведь… такое безобидное отклонение. Олли жил с ним столько лет, и оно никак не сказывалось на его жизни, и на окружающих тоже. А теперь… Теперь ему предстоит жизнь в клинике. Взаперти. Только из-за того, что он видит своего динозавра гигантским и страшным.

Подтянув планшет ближе, я закусила губу. Хотелось плакать. Я не должна так остро на это реагировать. Это моя работа.

Но…

Рука зависла над экраном планшета. Одно движение, и этого мальчика отправят на дообследование. И наверняка подтвердят мой диагноз.

С другой стороны, если оставить все, как есть, никто никогда и не узнает о том, что он болен…

Должна ли я сообщить о диагнозе?

Или нет?

***

Ночь прошла без сна. Звезды на потолке и за окном безмятежно молчали. Им было невдомек о том, как сложно устроен человек. Как мы можем быть уверены в чем-то очень долго, без единого сомнения. Но в самый ответственный момент оказывается, что это вовсе не так. И все это время мы обманывали сами себя.

Мы делаем это слишком часто. Обманываем самих себя. Разве это не глупо? Кому еще доверить правду, если не самому себе? Так почему…

Комнату наполнили веселые звуки мелодии будильника. I Want to Break Free. А я так и не сомкнула глаз.

Пробежка не помогла, завтрак показался пресным и безвкусным. Друзья несколько раз спрашивали у меня, что случилось. Но я рассказала только Хайме и Леоне, которые вызвались проводить меня до работы. Они старались утешить меня, убедить в том, что я поступила правильно. Даже стало немного легче.

Ровно до того момента, как я пришла в клинику. И увидела среди других пациентов еще одного. Совсем маленького. Напуганного. Растерянного.

Жизнь малыша Олли была навсегда сломана. У него больше не будет школы. Друзей. Своей работы. Семьи. Детей. Теперь его жизнь — это холл клиники, где нельзя ступить лишнего шага. И маленькая палата.

Я с ним это сделала.

Нет.

Прикрыв глаза, присела на ближайшую скамейку так, чтобы не видеть его. Доктор Генри предупреждал меня об этом вчера. Он говорил, что в первый раз всегда трудно. Потом станет легче. Я поступила правильно. ДНК малыша Олли опасно для будущего поколения. На Земле это закончилось вымиранием, я не могла… Он должен находиться здесь. А я… теперь я сделаю все, чтобы найти червоточенное лекарство и вытащить его отсюда! Или моя программа…

Почему теперь я думаю о ней с таким… сомнением? Я должна стараться и верить. Все получится!

Я убеждала себя, уговаривала, знала, что поступила правильно. Но тошно было так, что не мешало бы держать под рукой мусорное ведро. А иначе меня вывернет наизнанку прямо на пол.

Взяв себя в руки, дошла до кабинета, планируя закрыться там ото всех. Но и здесь у меня ничего не вышло.

— Как ты сюда попал? Я же закрывала… Хотя, о чем это я, — пробежавшись взглядом по кабинету, в поисках секретных ходов и так ничего не найдя, вернула взгляд на Макса, который сидел за моим столом. И только сейчас заметила, что он непривычно серьезен.

— Зачем ты это сделала? — Тяжесть его ледяного тона обрушилась на меня, как ушат с водой.

— О чем ты? — Спросила, стараясь держать спину ровно. И не показывать, что по ощущениям я стояла перед ним насквозь мокрая. А по полу противно барабанили капли ледяной воды.

Медленно, Макс поднялся из кресла. И уперся ладонями в стол, нависнув над ним. Я еще… не видела его таким. Он был каким угодно — загадочным, странным, смешным, злым, серьезным. Но еще никогда не был таким.

— Ты прекрасно поняла, о чем я, Анна, — слова обжигали. Зеленые глаза тлели разочарованием. — Это ты. Ты упекла того ребенка сюда. Как ты могла?

— Он болен, Макс.

Чистая правда. Но он вдруг отшатнулся назад, будто ему было противно находится рядом со мной. И это добило меня окончательно. Я вдруг осознала, что готова была стерпеть собственное презрение к самой себе. Презрение ко мне от Хайме. От Леоны. От кого угодно. Но… не от него.

Было чувство, будто я предала его. Но это не так.

— Он ребенок! — Повысив тон, Макс в сердцах стукнул по столу. — Ты его видела? Как ты могла так поступить? Его диагноз могли не замечать годами! Он мог жить нормальной, счастливой жизнью! А ты взяла и… Я думал, что ты не такая. Я ошибся.

Гнев и разочарование — все это тлеющей искрой перекинулось на меня. И разожгло пламя там, где уже была разбросана солома.

— А чего ты ждал? Это. Моя. Работа, — в два широких шага я преодолела расстояние, разделяющее нас. И с шумом опустила обе ладони на стол с противоположной от него стороны. — Я не могла позволить ему остаться, родить детей — еще более больных, чем он! Если запустить этот процесс снова, как на Земле, дети перестанут доживать до своего первого дня рождения! Этого ты хочешь? Это я должна была допустить? Повторить трагедию уже на новой планете? Какой тогда во всем этом был смысл?

Мне казалось, что эти слова должны остудить его пыл, достучаться до голоса разума. Но он не отступал. Гнев сменился разочарованием. Это оказалось еще хуже.

— Какой смысл было говорить, что ты хочешь нам помочь? Что ты готова сделать все от тебя зависящее? Разве тебе было мало? Разве ты не поняла, что честными путями ты своей цели никогда не добьешься? Для тех, кто уже здесь заперт, ты ничего не сделаешь, Анна! Но ты могла помочь этому ребенку! Не ставить диагноз, а после… не знаю. Можно было тайно провести его стерилизацию! И он продолжил бы жить нормальной жизнью! А теперь его продержат здесь — сколько? До тех пор, пока подопытный кролик не сдуется? А после от него избавятся, как от мусора!

— Вы не подопытные кролики, мы пытаемся помочь с вашими симптомами и найти лекарство! И не «избавятся», а переведут в ту часть корабля, где он сможет жить нормальной жизнью! — Вспылила я, на что Макс, скривившись, усмехнулся. Что здесь смешного? — А что потом? Думаешь, никто не заметил бы всего? Нас всех проверяют на фертильность, следят за нашим репродуктивным здоровьем. А потом, когда у них с женой не получится завести ребенка?

— Какая разница, что будет потом! Потом тоже можно что-то придумать. А сейчас… Сейчас он там. Напуган до червоточины. Один. Без родителей. С ним бояться говорить. Он всю ночь проплакал из-за того, что у него забрали единственную игрушку, с которой его привели. Ты понимаешь?

— Ты злишься не на меня, Макс. Ты злишься из-за того, что этому мальчику столько же, сколько было тебе.

Зря я это сказала. Лицо Макса в один миг потеряло все эмоции. И заледенело. Резко выпрямившись, он вышел из-за стола, направляясь в сторону двери.

— Куда ты? — Заволновавшись, на что он способен в таком состоянии, спросила я.

— Сделать хотя бы что-то. Надеюсь, ты сделаешь доброе дело и не станешь мешать.

— Не делай глупостей.

— А то что?

Если до этого мне казалось, что я чувствую себя ужасно, но после его ухода это ощущение возросло в геометрической прогрессии. По-хорошему, мне стоило бы присмотреть за ним. Еще лучше — рассказать обо всем доктору Генри. Но я не могла. Так и сидела взаперти, съедаемая противоречивыми чувствами вины и несправедливости.

А после на прием пришла Кейтлин. Я совсем забыла о ней, и, честно говоря, Кейтлин была последним человеком, которого мне хотелось видеть сегодня. Терпеть ее колючий насмешливый взгляд и полнейшее безразличие сегодня было выше моих сил.

И когда она снова, скрестив руки на груди и вальяжно развалившись в кресле, фыркнула на мои потуги и отвернулась… я не выдержала.

— К червоточине это все! Чего ты добиваешься, Кейтлин? Зачем ходишь сюда, если ты в полном порядке? — Я знала, что нужно остановиться, что это не профессионально и неправильно. Но не могла. — Тебе же просто плевать на всех! Плевать на окружающих, плевать на друзей, от которых ты сама же отвернулась. Плевать на отца, который переживает за тебя! Тебе так нравится внимание? Неужели ты настолько пустая внутри, что не способна делать это обычными способами, как все?

К концу моя тирада становилась все тише. Как я могла наговорить все это пациенту?

Но вдруг случилось неожиданное. Непроницаемая маска на лице Кейтлин лопнула. Она повернула на меня взгляд, полный гнева и отвращения. Уже что-то…

— А почему мне должно быть не плевать? Почему я должна думать о чужих чувствах, если всем плевать на мои? Если так, то да, значит я пустое место. Раз никто не замечает, что со мной происходит — не хочет видеть — даже когда я из штанов выпрыгиваю, чтобы это произошло! Всем плевать! На все плевать!

Несколько вдохов и выдохов я молчала. Чтобы дать ей немного успокоиться. А самой найти слова, которые помогут захватиться за первую и, возможно, единственную возможность.

— О чем ты пытаешься сказать, Кейтлин? — Она молчала, а я осторожно откинулась на спинку кресла, все еще переваривая это. — Поверь мне, все прекрасно видят, что ты пытаешься что-то сказать. Но, если ты не попытаешься хотя бы намекнуть, то так и останешься неуслышанной. Я хочу тебе помочь. Правда.

Кейтлин усмехнулась так, что на языке появилась горечь.

— Если бы я могла говорить об этом, то уже давно сказала бы. Разве не очевидно?

— Ты хранишь чью-то тайну?

Она молчала.

— С тобой что-то произошло?

Она молчала.

Подумав, я выбрала другую тактику.

— Хорошо. Ты можешь не говорить. Но скажи хотя бы, я могу тебе как-то помочь?

Она молчала.

Но в этот раз молчание оказалось недолгим.

— Можешь, — вдруг выпалила она, криво и непередаваемо горько усмехнувшись. — Скажи, что я больная. Сумасшедшая. Придумай что-нибудь! Я устала прикидываться ненормальной. Засунь меня в клинику. Навсегда.

***

Снова ночь без сна. Как бы это не переросло в привычку. Еще один пункт в веренице проблем, которых становится все больше, больше, больше.

Я сидела в подвесном кресле, обняв колени, и уже очень долго без движения пялилась на потолок. Там клубились и чернели облака, сверкали молнии. Красиво. И в то же время страшно. Разрушительно. Неуправляемо.

Как и чувства, в постоянном движении переворачивающиеся в груди.

Я думала о Кейтлин. Что заставило ее так отчаянно желать участи, которой все остальные страшились? Она так и не раскрыла мне причин. Снова замкнулась, выпустила колючки, выставила перед собой, словно щит, молчание. А я так и не дала ей ответ. Но в глубине души знала, что никогда этого не сделаю. Это против всех правил. Она не больна. Ей нечего делать в клинике, что бы она там себе не придумала. Это место… что бы с ней не происходило, там ей точно будет хуже.

Я думала о Максе. Хоть я и знала, что поступила правильно, но на сердце было неспокойно. Мысль о том, что я разочаровала его, что он теперь ненавидит меня… Это и не давало мне уснуть этой ночью. Не знаю почему для меня это так важно, ведь Макс, съедаемый изнутри гневом, требовал от меня слишком много, но я… Чувство, будто предала его.

Прикрыв глаза, обняла себя за плечи руками, вспоминая, как он обнимал меня тем вечером у иллюминатора. Только звезды знали. Но даже им неведомо, какие теплые у него были руки, как крепко и уверенно они прижимали меня к себе. Как едва заметно пахло яблоками от его кожи. Как я, поддавшись какому-то порыву, позволила себе слабость и уткнулась носом в ямку между его шеей и ключицей. Какой маленькой и защищенной я почувствовала себя тогда.

Но этот миг прошел. И мне следовало бы выкинуть его из головы, забыть о Максе и больше не искать его взглядом в толпе пациентов клиники. Но…

Как же тошно!

Кажется, мне удалось задремать прямо в кресле. Проснувшись утром, я на удивление ощутила спокойствие и четкое понимание того, что собираюсь сделать.

Довольно слов. Пора переходить к действию.

Быстро позавтракав с друзьями, ушла из столовой пораньше, сославшись на работу. Но вместо клиники направилась совсем в другую сторону. На склад редких вещиц.

Сюда редко кто заходил. Здесь пахло специфическим ароматом старых вещей. Всегда было немного темно, а еще тесно — из-за хаотично расставленных стеллажей. Кстати, тоже раритетных, с Земли, из покрытого лаком дерева с резными узорами, который хотелось щупать и трогать. Но заходили сюда редко вовсе не из-за этого. А из-за сумасшедших цен на все эти редкие вещички.

— Как поживете, Саймон? — Поприветствовала я знакомого мне мужчину преклонных лет с ярко выраженным сколиозом и затуманенным взором. Подойдя к прилавку, всмотрелась в его морщинистое лицо — не он ли и вправду отец Макса? Не похож… Да и фамилии у них разные. Странно.

— Потихонечку, Анна. Пришла за чем-то конкретным?

— Нет, хочу немного осмотреться, если можно.

— Конечно, не торопись, милая.

Я нырнула в узкое пространство между двух стеллажей, заставленных старой неработающей техникой. Украдкой провела пальцами по шершавому дереву, стирая пыль. Вышла на открытое пространство, заставленное вещичками покрупнее. И глубоко вдохнула, поднимая голову. Пыль кружилась в неспешном танце под невысоким белоснежным потолком. Невольно залюбовалась, представляя, что очутилась среди танцующих звезд. Это было красиво.

А после чихнула, заставляя пыль беспокойно разлететься от меня. Я проследила за ней взглядом. И заметила кое-что невероятное, о чем раньше не могла даже помыслить. Это именно то, что нужно. Хватило бы только денег.

У меня были накопления, оставшиеся от Моник. Средства на новое свадебное платье, на обустройство апартаментов после свадьбы. Все это было мне абсолютно не нужно. Ведь были люди, которые нуждались гораздо больше, чем я.

Будем считать это актом благотворительности. Никто не сможет запретить пациентам взять что-то, если я самолично им это подарю. Богатые жители первого уровня иногда делали что-то подобное — дарили красивые вещи школам, больницам. Собирались, чтобы помочь на фермах второго уровня. Так почему бы и мне не сделать то же самое?

Закупившись и оставив у удивленного Саймона почти все свои сбережения, с чистым сердцем и в предвкушении пришла на работу. Мне обещали доставить все после обеда. Сама бы я точно не справилась.

Скорее бы! Не могу дождаться!

И вот этот момент наступил. Когда сквозь высокие двери клиники рабочие начали вносить контейнеры с вещами, их попыталась остановить медсестра. К ней поспешил сотрудник УК. А любопытные лица пациентов показались из-за голографических вазонов. Я улыбнулась их любопытным взглядам и поспешила к эпицентру назревающего конфликта.

— Медсестра Вивьен, все в порядке, — поспешила объясниться я, давая рабочим знак продолжать. — Это я заказала немного новых вещей для клиники и пациентов.

— Но… — растерялась та, и я успокаивающе опустила ладонь ей на плечо, уже замечая спешащего к нам доктора Джонса.

— Не волнуйтесь.

— Что здесь происходит? — Запыхавшись, заговорил доктор Джонс, на ходу застегивая халат и поправляя бейдж.

Я уверенно шагнула к нему, краем газа наблюдая за тем, как сразу несколько рабочих, пыхтя, вносят в холл мой главный подарок.

— Доктор Джонс, это все я. Решила сделать подарок клинике и пациентам. Думаю, они будут очень рады. Это благотворно повлияет на атмосферу в клинике.

— Где ты все это взяла? — Генри растерянно наблюдал за рабочими.

— Купила. На свои сбережения. Будем считать это благотворительностью. Это ведь не запрещено здесь? Я не использовала бюджет клиники. Мне захотелось сделать этот подарок от себя.

— Думаю… не запрещено, — он все еще выглядел сбитым с толку. — Не слишком ли это?

Я сделала еще один шаг в его сторону. Доверительно взяла под руку и отвела в сторону, подальше от любопытного взгляда медсестры.

— Доктор Джонс, мне не давало покоя то, что случилось со мной… тогда, — он кинул на меня напряженный взгляд. Мы ведь так и не поговори после того случая. — Я уже поняла, что вы не хотите обсуждать то, что случилось со мной во время эксперимента. И, понимаю, что все это очень… сложно. Но я не смогла оставаться в стороне. Мне просто хочется сделать что-то приятное для наших пациентов. Скрасить их жизнь здесь — мы оба знаем, что она нелегка. Если пока я не могу помочь им глобально, то для начала хотя бы так. Я не принесла сюда ничего запрещенного. Все это просто приятные мелочи, которые могут сделать жизни этих людей немного комфортнее. Сладости, игры для совместного досуга, теплые носки, игрушки для детей…

— Ох, Анна, ты меня огорошила, могла бы хоть предупредить.

— Простите, доктор, это было спонтанное решение.

Генри снова покосился на незваных гостей.

— А это тоже — «приятная мелочь»? — Вскинув бровь, он ткнул пальцем на старенькое потрепанное пианино, которое уже поставили в самый центр холла. Пациенты с интересом и опаской смотрели на это со стороны. — Что это вообще такое?

— На Земле такие использовали для музицирования, — пояснила я, сама особо не понимая, как именно это делали. Но как только я увидела эту громадину там, на складе, не смогла удержаться. Думала, что однажды поставлю его в своих новых апартаментах, но разве правильно, если только я смогу этим любоваться?

— Ладно, Анна. Не думаю, что это кому-то навредит. Но, если что, под твою ответственность, — Генри пригрозил мне пальцем, не сдержав чуть растерянной улыбки. Я, радостно заулыбавшись, кивнула. — Ох уж этот твой энтузиазм, Анна! Знал ведь, что когда-нибудь ты меня с ума сведешь. Не девчонка, а головная боль.

— Я буду присматривать за вами, чтобы это не случилось. Если что, мои навыки всегда к вашим услугам.

Генри усмехнулся, разворачиваясь, чтобы уйти.

— Она еще и смеется надо мной! Вы посмотрите!

Когда рабочие ушли, я подошла к контейнерам, доставая оттуда первый попавшийся сверток — теплое одеяло. Осмотрелась. Пациенты так и не решались подойти ближе, наблюдая за мной лишь украдкой. А сотрудники УК опустили ладони на свои дубинки и находились в очевидной боевой готовности.

Все это время я искала в толпе Макса и его приметные, внимательные зеленые глаза. Мне хотелось, чтобы он понял, что был не прав на мой счет. Чтобы больше… не видеть в этих глазах разочарования.

Чтобы он снова назвал меня «квазарчиком», что бы это не значило.

Но его не было видно.

— Пожалуйста, не подходите и не мешайте, — строго обратилась я к сотрудникам УК, сама внутренне умирая от страха и смущения. Понятия не имею откуда у меня взялся такой строгий тон. — Все под контролем. Это часть терапии.

Оглянувшись, я нашла взглядом Габриэля, который мелко подрагивал от холода, наблюдая за мной с легким прищуром. Узнал ли? В любом случае, он точно о чем-то догадывался.

— Габриэль. Можно попросить тебя подойти ко мне?

Сначала он испуганно попятился назад, опуская глаза в пол, будто бы я поймала его на месте преступления. А после, будто о чем-то догадавшись, нерешительно подошел ближе. И я протянуло одеяло ему.

— Это я. Прости, что пришлось обманывать тебя, — шепнула я ему так, чтобы больше никто не услышал. — Я все еще на вашей стороне и хочу помочь. А это тебе. Так должно быть немного теплее.

— Аннабель? — Он так и не принял одеяло, боясь подойти ближе. — Что все это значит?

— То, что я пытаюсь помочь вам так, как могу, — я снова протянула ему одеяло. И на этот раз он принял подарок.

— Обалдеть, — только и выговорил он, раскрывая подарок и кутаясь в него.

После этого пациенты стали чуть смелее подходить ко мне. Я подарила Эмме блокнот и цветные карандаши, но она заявила, что неплохо было бы достать точильный камень для ее меча. Раздала детям игрушки и сладости. Велела медсестрам разложить на столах настольные игры и проследить за тем, чтобы пациенты не боялись подходить к ним и играть вместе.

Вокруг меня, словно звезды надежды, начали загораться робкие улыбки. Зазвучали возбужденные шепотки. Я нашла в толпе малыша Олли. И протянула ему игрушечного динозавра. Не того же, что был у него раньше. Пластмассового, с острыми зубами, часть которых отвалилась со временем. Но я не нашла чего-то получше.

— Спасибо, — он принял подарок, а в его глазах вновь зажегся живой огонек. Который я не заслуживала. После того, что сделала. — Но меня… — он придвинулся ко мне ближе. Я наклонилась, и он доверительно шепнул мне на ухо. — Меня снова охраняет мой старый динозавр. Только это секрет. Мой новый друг принес его в мою комнату и велел играть с ним только там, чтобы больше никто не видел. И прятать его под подушку, когда куда-то ухожу.

Догадка прошлась по телу электрическим током. Почувствовав на себе чей-то пронзительный взгляд, я выпрямилась. Макс почти затерялся в толпе, внимательно меня разглядывая. Это он вернул ему игрушку? Ну разумеется, он, кто же еще! Пробрался на склад изъятых вещей, нашел и выкрал.

От этой мысли на сердце вдруг потеплело. И я улыбнулась ему.

Но он не сделал того же в ответ.

Оживившийся Олли подергал меня снизу за халат, требуя внимания.

— Доктор Дю-урруа. А что это? — Он указал на пианино, которое теперь будет главным украшением холла клиники. К нему до сих пор так никто и не решился подойти, лишь с интересом поглядывая со стороны.

— Сама не знаю, — улыбнулась я Олли, беря его за руку и подводя ближе. — Узнаем вместе?

Инструмент был массивным, внушительным. На черной лакированной поверхности виднелись потертости и рубцы, черно-белые клавиши были покрыты толстым слоем пыли. Но это придавало инструменту еще больший флер старины и глубокой истории. Кому он принадлежал? Может, одному из первых беженцев с Земли? Какую музыку на нем играли долгими вечерами? Может, устраивали совместные концерты, и все замолкали в благоговейном трепете, слушая настоящую музыку, которую, как по волшебству, создавали чьи-то пальцы?

С опаской и осторожностью я встала сбоку от инструмента, не рискуя сесть за стул без спинки. И нажала на одну из клавиш. Взволнованный шепот тут же затих. Нас окутал звук. Низкий, пронзительный, мощный. Но он быстро оборвался, и я нажала на следующую клавишу, слушая немного другой звук.

Как жаль, что я не могла подарить пациентам что-то большее. Мелодию, которой могла бы без слов выразить все, что чувствую. И то, как сильно мое желание им помочь. Никто не заслуживает такой жизни. Никто.

Только одинокие, несвязные друг с другом, звуки.

Сжав пальцы, убрала руку. И вдруг услышала новый робкий звук. Подняла взгляд. И застыла.

Макс стоял с другой стороны от инструмента. И по очереди нажимал на клавиши, внимательно и сосредоточенно их рассматривая. Я видела его профиль с игриво вздернутым носом, но губы были серьезны, глаза чуть прикрыты, отросшая челка упала на переносицу.

Я наблюдала за тем, как он разглядывает звуки, один за другим. И всем сердцем возжелала тоже увидеть их цвет.

Хмыкнув каким-то своим мыслям, Макс сел на стул и коснулся той клавиши, которая была в самом конце с моей стороны. В паре сантиметрах от моих пальцев.

Отнимая руку, он невесомо коснулся меня кончиками пальцев. И я задохнулась. Клубок самых разных эмоций взорвался в центре груди. И сладким яблочным сиропом потек вниз.

А после, неожиданно и очень громко, Макс обрушил сразу все пальцы на клавиши. На миг помещение наполнил объемный, глубокий, будоражащий звук. Как только эхо от него начало растворяться, Макс вновь забегал пальцами по клавишам. Так ловко и уверенно, будто делал это всегда! Это была… музыка. Настоящая музыка. Немного грустная, но яркая, громкая, ослепляющая. Нежная, трепетная и мелодичная. В ней было столько всего, что внутри все трепетало в такт звукам, которые он создавал.

Не знаю, как он это сделал, и как долго играл, но нас стало больше. Подтянулись ближе сотрудники УК. Медсестры и другие врачи. И просто слушали. С наслаждением, прикрыв глаза, покачиваясь в такт. Кто-то тихо заплакал. А я…

Я смотрела на него. И не могла отвести взгляд.

***

Жаль, что сегодня не мое дежурство. Впервые за все время моей работы, в клинике царила такая атмосфера, что оттуда не хотелось уходить. Но я закончила работу и отправилась домой, зная, что завтра снова смогу послушать, как он играет мелодию, которую я не слышала никогда в жизни.

Я даже позвала вечером своих друзей. Пусть и они послушают.

Но уже утром меня ждал неприятный сюрприз. Придя в клинику к началу рабочего дня, с самого порога поняла, что что-то не так. Пациенты снова стояли по одному, опустив взгляды в пол. Никто не играл в новые игры, здесь не играла музыка.

Потому что на столах не было больше игр. Как и пианино.

— Доктор Дюруа, — позвала меня медсестра, нервно теребя край своего халата. — Доктор Марк просил вас зайти к нему. Без промедлений.

Внутри что-то оборвалось и упало. Сложив два и два, я не ждала услышать от доктора Марка «пять».

Стараясь не накручивать себя раньше времени, вошла в его кабинет, неловко остановившись у порога.

— Вы хотели меня видеть?

Доктор Марк не сразу оторвал взгляд от своего терминала. На его щеках виднелась непривычная щетина, а лицо казалось осунувшимся. И когда он поднял на меня взгляд, выражение его лица не предвещала ничего хорошего.

— Сядь, — сухо приказал он, и я повиновалась. Он снова долго молчал, скрестив пальцы на стеклянной столешнице.

— Доктор Марк, — аккуратно начала я. — Это как-то связано с моим подарком клинике? Поверьте, я хотела лишь…

— Да, это связанно именно с этим, — он поднял взгляд, и меня пригвоздило к месту его тяжелым ледяным взглядом. — Сам капитан Гранд узнал о твоем перформансе, доктор Дюруа. У тебя большие проблемы.