Глава 8. Что скрывалось в темноте

Крыло с палатами для больных я видела лишь мельком, когда мне устроили экскурсию по клинике в первый рабочий день. Тогда, при свете дня, этот длинный пустой коридор казался по-больничному светлым и стерильным. Сейчас, когда время подходило к отбою, в коридоре свет уже не горел, хотя в остальной части корабля в это время еще было светло. Лишь аварийное освещение наполнило пространство тусклым красным цветом. А невысокие, по сравнению с жилым крылом первого уровня, двери в полумраке выглядели скорее, как рисунок на обшивке корабля. Но это было лишь игрой возбужденного воображения — как тени, блуждающие по стенам перед сном и принимающие очертания страшных монстров.

Занеся руку над панелью открывания, вдруг заколебалась. После секундного размышления все же убрала руку и негромко постучала в дверь. Все-таки, я пришла к нему не совсем, как врач. Поэтому должна уважать его личное пространство так же, как в случае с любым другим человеком за пределами клиники.

Ответа не последовало, и тогда я повторила стук, но на этот раз увереннее и громче. За дверью послышалась возня и, наконец, она открылась. Я знала, куда шла, но будто бы не ожидала увидеть его — человека из своих странных снов. Как и он не ожидал увидеть меня.

На Максе была стандартная одежда пациента клиники — белые свободные тканевые штаны и такая же бесформенная рубашка. Видеть его в этой одежде было странно. Я уже видела его в наряде для выпускного, в повседневной одежде и даже в халате доктора, но никак не могла уложить у себя в голове этот образ.

Макс был крайне удивлен моим визитом. Он растерянно отступил назад, будто бы приглашая пройти внутрь, но тут же вернулся в дверной проем и привалился плечом к косяку, лишая меня возможности войти. Однако, благодаря этому его маневру, я успела заметить странные нити, переплетающие стены и потолок его палаты. Что это такое?

— Почему ты просто не вошла? Зачем стучала? — Будто бы разозлился на меня парень. Я растерянно заморгала, стараясь не пялиться на него. Ну вот. Теперь я сама не отвожу взгляд от его лица. Мы поменялись ролями.

— Разве можно входить в чей-то дом без разрешения?

— Это не мой дом, и доктора не должны спрашивать нашего разрешения. Разве тебя еще не научили?

Я смотрела на его чуть осунувшееся лицо, на нахально вздернутый нос, на отросшие растрепанные волосы, на приметные зеленые глаза и не могла понять, как не вспомнила его раньше. Не зная, как объясниться с ним, молча опустила взгляд и вытянула на ладони уже изрядно потрепанное белое перо. Макс долго смотрел на мою руку, а я ждала, пока он первым скажет хотя бы что-то. И он будто бы почувствовал это.

— Ты нашла мою палату. Пришла сюда так поздно. Принесла перо, — он бесцветно хмыкнул. — Значит, вспомнила.

Когда я вновь подняла на него взгляд, он смотрел на мои губы.

— А могла и не вспомнить. Мне ведь тогда было всего пять лет! И мы с тобой виделись — сколько? Один раз? — Я отвела взгляд в сторону, чтобы он перестал так смотреть. Ему пришлось поднять взгляд.

— Ну да, — понимающе кивнул он, забирая из моей раскрытой ладони белое перо. — Для тебя это была встреча одна из сотен других. А для меня она была одна единственная.

Я почувствовала, с какой жалостью сжалось сердце. Подступило чувство вины, но я знала, что на самом деле ни в чем не виновата. Просто так сложились обстоятельства. Он всего лишь вытащил не тот билет, когда родился. Но почему он просто не сказал мне сразу? К чему были эти игры?

— Я вспомнила. Это был мой первый день в школе. Наш первый день в школе. Нас усадили за одну парту. И ты принес с собой такое же белое перо.

— Да, я хотел показать и тебе тоже, какой чудесный у него цвет, — будто в подтверждении своих слов, парень поднял перо на уровень моих глаз и провел им по воздуху, изображая волну. — Тогда он казался мне другим.

— Но ведь оно самое обычное. Белое.

Макс либо не услышал этого, либо просто решил не отвечать. Перо в его руках застыло в воздухе. Он посмотрел в мое лицо поверх него.

— В честь первого дня в школе родители отвели меня в зоопарк. Там было очень красиво. Одна из птиц потеряла свое перо, когда взлетала. Тогда девушка, что чистила вольер, вынесла его для меня. А я принес его в школу. Это был мой самый первый день. Я очень ждал его.

— Это был… — Я запнулась, пытаясь придумать, как выразить свою мысль и при этом не задеть его чувства и не спугнуть. — Я не помню, чтобы видела тебя в школе на следующий день.

— Потому что меня там не было. На следующий день я уже был здесь, — вдруг он подул на перо, отправив его медленно пикировать куда-то мне за спину. Скрестив руки на груди, он привалился плечом к косяку, скривившись в неоправданно насмешливой ухмылке. — Так чем же я обязан таким поздним визитом, доктор Дюруа?

Я пропустила его выпад, продолжая в замешательстве смотреть на парня перед собой. Образ неуклюжего зеленоглазого ребенка с ярко выраженными веснушками — моего первого соседа по парте — никак не вязался с тем, что я видела теперь. Он был выше меня и больше не был похож на того веселого мальчишку. В его зеленых глазах с необычным игривым вырезом чувствовалась глубина. Глубина мыслей, глубина чувств, глубина знаний, которыми он явно не торопился поделиться. Тогда, когда он приходил ко мне в странных «сновидениях», этот взгляд ощущался иначе. Он был загадочен и молчалив, а теперь, когда я понимала, какая история за ним таилась, многое стало понятно. И в то же время, теперь я понимала его еще меньше.

Восприняв мое молчание по-своему, он повел плечами. Свободная рубашка натянулась на широкой крепкой груди, и я снова подняла взгляд на его лицо. Как же странно было осознавать, что судьба этого молодого парня с бледным лицом и яркими глазами могла сложиться совсем иначе. Возможно, я видела бы его лицо гораздо чаще, в кругу своих друзей. Возможно, то перо, что он принес тогда в школу, могло послужить началом крепкой дружбы. Но судьба распорядилась иначе. И теперь я — доктор Дюруа, вольна распоряжаться своей судьбой так, как мне заблагорассудится. А он пациент со сломанной, ДНК, чья судьба была предрешена еще при рождении.

— Могу я попросить тебя продолжить разговор в моем кабинете? — Наконец, попросила я.

— Тебе не нужно просить, — говоря это, он смотрел на меня свысока, чуть задрав подбородок. — Тебе достаточно просто сказать мне, куда идти. А я должен подчиниться.

— Нет. Я не заставляю тебя. А прошу. Просто хочу поговорить.

— Поговорить? О чем?

— Хочу попросить тебя… об услуге. Не хочу обсуждать это здесь.

Парень удивленно вскинул брови, наконец, расцепив руки.

— Любопытно, — замолчав еще на какое-то время, он, наконец, ответил. — Хорошо. Пойдем.

По дороге до кабинета мы не разговаривали друг с другом. Я шла впереди, лишь по его тихим мягким шагам понимая, что он идет следом. Отчего-то сейчас, увидев его в этой обстановке — частью этой обстановки — начала чувствовать себя неловко и неуверенно рядом с ним. Даже еще сильнее, чем тогда, когда он являлся мне, как загадочный призрак, а я, растерянная, не понимала, как реагировать. Быть может всему виной непривычная пустота и, откровенно говоря, до жути пробирающая тишина в коридорах клиники поздним вечером? Или то, как неприветливо он встретил новость о том, что я его вспомнила? Сам ведь хотел этого. У меня было дурацкое ощущение, что при каждой встрече с ним, я разговаривала с разными людьми. Будто у него не одна личность.

Диссоциативное расстройство идентичности? Нет, о таком еще слишком рано судить. Чтобы поставить верный диагноз, нужно собрать больше информации.

Остановившись у своего стола, уперлась в ледяную столешницу ладонями, повернувшись к нему спиной. Мне нужно было пару мгновений, чтобы стереть с лица растерянность. Никто не должен ее увидеть.

Шаги за спиной затихни. С тихим шипением за нами закрылась автоматическая дверь.

— Это просто провал, доктор Дюруа, — раздалось насмешливое у меня за спиной. Удивленная брошенной фразой, обернулась. Меня встретил совсем не тот же колючий взгляд, что несколько минут назад. Сейчас Макс по-хозяйски осматривал кабинет, недовольно покачивая головой и цыкая языком. В его глазах снова загорелся озорной огонек, а тонкие губы чуть изогнулись в доброй усмешке. От прошлой защитной позиции и легкой озлобленности не осталось и следа.

— Что именно? — Осторожно спросила я.

— Это, — он развел руками, будто ответ был очевиден и лежал на поверхности. — Твой кабинет. Это ужасно. Не годится.

— Почему? Что с ним не так?

Наконец Макс перестал озираться и остановил свой взгляд на мне, чуть оголив выступающие вперед клыки в улыбке. По затылку вдруг отчего-то пробежали мурашки, а дыхание застряло в груди.

— Здесь нет твоих личных вещей. Вся эта мебель выдается каждому новому врачу. И даже разборная модель мозга у всех есть. Скука.

— А должны быть?

Он снова делал это, и я это понимала, но не могла, не знала как, прекратить. Он занимал лидерскую позицию в нашем диалоге. Я мысленно сделала в голове пометку об этой его особенности. Это могло быть симптомом.

— Конечно! — Макс сокрушенно округлил глаза, скрестив руки на груди и падая в кресло без приглашения. Я невольно отодвинулась от него и прислонилась спиной к стене чуть поодаль. — Как ты вообще собираешься выстраивать с пациентами доверительные отношения, если вам неоткуда брать точки соприкосновения? С детьми всегда используют пару мягких игрушек. Со взрослыми сложнее. Какие редкие вещицы у тебя есть? Книги, красивые побрякушки, те штуки, которые кипятят воду для чая? К каждому пациенту должен быть свой подход. Ты, как врач, должна научиться сходу определять, кому и что может понравиться. Чтобы он, придя к тебе на прием, увидел это, и вы могли начать разговор с обсуждения того, что нравится вам обоим.

— И что, все доктора так делают? — С интересом спросила я.

— Не все в этом хороши, но да.

— Спасибо, я учту, — я не лукавила, его совет действительно пришелся мне по душе. — А какой предмет смог бы расположить к беседе тебя?

Макс хмыкнул и выразительно выгнул бровь.

— Вот так тебе все и расскажи. Я и так только что продемонстрировал тебе всю щедрость моей бескрайней души.

Я тихонько хохотнула, но тут же вернула себе серьезный вид. Макс заметил это, остановив на мне взгляд с легким прищуром. Он будто бы изучал меня, прощупывал. Это было взаимно, то же самое делала и я. Казалось, что каждое брошенное слово, каждое движение, каждый полувзгляд имел гораздо большее значение, чем могло показаться со стороны.

— Макс, — позвала я, ответив на его внимательный взгляд. — Зачем ты выпустил тех голубей?

Секундное молчание закончилось очевидным насмешливым:

— Каких голубей?

Я молча смотрела на него, ясно давая понять, что не верю. И надеялась, что, почувствовав мою уверенность, он сознается. Но мне достался очень упрямый противник. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Только улыбка стала еще пронзительнее. И тогда я отвернула лицо, задумчиво уставившись на голую металлическую стену за столом, которая теперь казалась мне особенно безжизненной и холодной, когда Макс обратил на это внимание.

Пока я проигрывала нашу безмолвно начавшуюся игру. И с этим надо было что-то делать. Очевидно, что он слишком умен, чтобы пытаться им манипулировать. Значит, у меня остался лишь один козырь. Правда.

— Послушай, Макс, — я сползла по стенке вниз и обняла колени, усевшись на полу. Теперь, когда моя поза стала более беззащитной, а взгляд опустился ниже по уровню, чем его, он должен был ослабить свою психологическую оборону и начать больше мне доверять. Если, конечно, на него действуют такие приемы. — Я спрашиваю это не для того, чтобы рассказать кому-то. Я не собираюсь осуждать тебя или пытаться остановить, хоть мне и не понятно, для чего ты это сделал.

— А должна бы, — расслабленно пожал плечами Макс, развалившись в кресле. — Конечно, если бы была точно уверена, что это сделал я. Ты же врач. Это твой прямой долг.

— У меня, как у врача, есть другая цель. И она гораздо важнее.

— О, где-то я это уже слышал. Твоя программа.

— Да, — мне польстило, что он запомнил детали нашего совсем недолгого разговора. — Тогда ты сказал, что не веришь в то, что мы сможем найти лекарство. Я понимаю, что в твоем положении сложно верить в лучшее. Но послушай, ведь однажды никто не верил, что найдется лекарство от рака, от ВИЧ или от бешенства. И вот, спустя много лет, это лечится не сложнее, чем обычная простуда.

— И что, ты вытащила меня из постели, просто чтобы переубедить? — Макс покачал головой. Он все еще был настроен скептически.

— Нет, — я упрямо заглянула ему в лицо, чуть подавшись вперед. — Я просто хочу сказать, что верю в то, что лекарство однажды найдется. Но, признаюсь честно, я не уверена, что это случится так скоро, как это необходимо тем, кто болен уже сейчас.

Макс заинтересованно хмыкнул. Конечно, в клинике не принято говорить о таком прямо, да еще и при пациенте. Каждый врач будет убеждать больного, что все будет хорошо. Даже понимая, что жить ему осталось несколько часов.

— Я собираюсь найти способ позволить людям, пострадавшим от мутации ДНК, жить полноценной жизнью. Быть частью общества. Работать, свободно перемещаться по кораблю, находить друзей и даже заводить семьи. Не только в отдельном отсеке, куда кроме них больше никто попасть не может. Но и здесь тоже. Ведь до того, как попасть в часть корабля для больных, вы проводите в клинике значительную часть своей жизни. Взаперти. А после перевода у многих здесь остаются здоровые члены семьи. Их разделяют. Это неправильно.

Взгляд Макса снова замер на моих губах. Он усмехнулся.

— Все это звучит очень красиво. Правда. Но если я сейчас начну перечислять, почему то, что ты несешь, полнейший бред, тебе не хватит пальцев.

Меня немного задели его слова, но я так долго вынашивала эту идею, что один заносчивый парень не сумел бы остудить мой пыл.

— Не думай, что я сама этого не понимаю. Я прекрасно знаю, с какими трудностями мне придется столкнуться. Я знаю, что вывести в общество получится далеко не всех пациентов — только тех, чьи болезни безобидны, и не несут угрозы окружающим. Но даже это уже что-то. Да, вы не сможете вступать в браки с обладателями целой ДНК, и детей иметь тоже не сможете, отменить вашу стерилизацию уже не выйдет. Но ведь бывают случаи, когда дети остаются сиротами. Вы могли бы стать отличными приемными родителями. И это только те проблемы, что лежат на поверхности. Но я просто обязана попытаться.

Макс долго молчал, и оторвал взгляд от моих губ только после того, как я замолчала, ожидая от него хотя бы какой-то реакции. Но меня ждало разочарование. Он чуть скривился, будто я сунула ему в глотку лимон, и невесело усмехнулся.

— Думаешь, ты здесь такая первая? Думаешь, до тебя никому не приходило подобных мыслей? Что ты какая-то особенная? Что тебе под силу кого-то спасти? — Парень выпрямился в кресле и уперся локтями в колени, теперь нависнув надо мной сверху. — Не ты первая, и не ты последняя. И чем быстрее ты это поймешь, квазарчик, тем лучше для тебя.

Он поднялся на ноги. Я вскочила за ним следом, вовремя одернув себя, чтобы не схватить за рукав.

— Пожалуйста, выслушай меня. Мне очень-очень нужна твоя помощь. Я понимаю… понимаю, что тебе пришлось здесь нелегко, но если с этим ничего не делать, то ничего не поменяется!

Макс устало вздохнул и повернулся ко мне в пол оборота.

— Тебе правда лучше попросить кого-то другого.

— Но мне нужен именно ты, — отчаянно выговорила я, а он вопросительно поднял брови, ожидая объяснений. — Твой случай уникален. То, что ты способен покидать клинику — удивительно. Те штуки, которые ты делаешь — невозможны. Но тем не менее, тебе удается. Вода с потолка, пена в фонтане, а теперь еще и голуби! Ты явно знаешь намного больше, чем любой другой пациент, да даже гораздо больше, чем врач или житель корабля!

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — упрямо качнул головой Макс. — Похоже, ты что-то путаешь. Никто из пациентов не может покинуть клинику.

Слова застряли где-то в легких. Я чувствовала, что мне больше нечего ему сказать, что он так и будет стоять на своем до последнего. И это его право. Но сейчас я ощущала такое глубокое отчаяние, такую обиду и непонимание, что хотелось плакать. У меня опустились руки.

Видимо, Макс заметил мое состояние, потому что вдруг добавил, уже мягче:

— Тем более, что, если у тебя получится, мне вряд ли найдется место в твоей программе. С моим-то букетом. Мне это не выгодно. Понимаешь? — Он горько усмехнулся, а я проглотила тяжелый комок в горле, чтобы сдавленно ответить.

— Я не знаю, чем ты болен, Макс.

Парень явно не ожидал такого ответа, искренне удивившись.

— На твоем терминале есть истории болезней всех пациентов. Неужели ты до сих пор не посмотрела?

— Нет, и не собираюсь, — это была чистая правда.

— Тебе не интересно с кем ты собиралась иметь дело? Может, я опасен.

— Конечно, интересно. Но я хотела быть с тобой честной. Хотела показать, что в моем деле мы с тобой на равных, ведь ты не мой пациент, и я просила твоей помощи, как у мальчика, который был моим первым соседом по парте. Поэтому, я не стану пользоваться своим положением, ведь ты не можешь точно так же прочитать информацию обо мне. Если захочешь, расскажешь мне сам. Ну, или я догадаюсь сама. По симптомам.

Макс вдруг по-мальчишески широко улыбнулся. Открыто и честно. Сердце пропустило один удар.

— Звездных снов тебе, Анна.

— Спасибо, что выслушал, Макс.

На утро все новостные носители данных только и вещали о том, как голуби вырвались из своего вольера и кружили под белоснежными «небосводами» Антея всю ночь. По версии журналистов причиной такого неожиданного инцидента послужила элементарная халатность персонала. Но судить о чем-то наверняка было еще рано, сотрудники УК вели расследование. Даже капитан дал небольшое интервью, пообещав лично разобраться в ситуации. Я задумчиво водила пальцем по экрану терминала, размышляя над тем, как, казалось бы, такая безобидная ситуация, могла поднять такой шум. Я поймала себя на мысли, что мне следовало бы встревожиться, ведь любая непредвиденная ситуация на корабле, блуждающем в бескрайнем космосе, может привести к непредсказуемым последствиям. Но на самом деле я ощущала какое-то странное предвкушение. Как будто обнаружила захватывающий момент в книге. Но это была отнюдь не выдуманная история. И мне следовало бы поделиться с кем-то своими догадками касательно виновника сего происшествия. Так почему я этого до сих пор не сделала?

Конечно, из-за новости о сбежавших птицах, никто не впал в панику и не начал прощаться с жизнью. Но все же коридоры Антея на утро словно пробудились от легкой дремоты. Совершая свою ежедневную пробежку, я отовсюду слышала возбужденные разговоры, теории местных детективов и смех детей, по дороге в школу заметивших парящего под потолком одинокого голубя, которого еще не успели поймать сотрудники зоопарка. И когда я сама увидела эту стойкую неуловимую птицу, на душе стало как-то радостнее. Почему? Это ведь всего лишь птица. Так странно.

Не уследив за временем, попала на завтрак очень поздно и не успела толком поговорить с ребятами, которые уже спешили занять свои рабочие места. Зато успела договориться Хайме, что он забежит ко мне в обед. Я уже успела по нему соскучиться. Кажется, все наконец начинало налаживаться. Кроме, конечно же, моего великого проекта, фундамент которого опасно пошатнулся вчера вечером.

Нет, конечно же изначально я не делала ставок на странного пациента, который, судя по всему, умел проходить сквозь стены, становиться невидимым и вообще знал каждый винтик этого огромного корабля. Но черная дыра меня подери, этот парень мог бы здорово упростить мне задачу! И самое раздражающее было в том, что я правда, искренне и бескорыстно хотела помочь им — всем этим людям, кому только смогу. Но нет же, у него было свое мнение на этот счет! От всей этой его загадочности, мне становилось все труднее держать себя в руках и скрывать раздражение и досаду.

Я горько выдохнула, облокотившись о высокий вазон с голографической зеленой травой, украдкой наблюдая за пациентами в холле. Белый халат, как камуфляж хамелеона, помогал слиться с белой обстановкой и стать как можно менее заметной. Попадаться на глаза кому-то из старших врачей сейчас не было никакого желания. Визит Кейтлин был назначен лишь на завтра, а сегодня мне предстояло ночное дежурство. Мое первое дежурство! Только я одна, а в моем распоряжении целая клиника! Ладно, еще администратор, дежурный хирург и десятки пациентов, но кому важны такие детали? И сегодня, как назло, я пребывала в тяжелейшей стадии эмоционального выгорания после вчерашнего разговора с Максом. Да к червоточине все! Вот прямо сейчас, я просто найду ближайший терминал, приложу к нему свой бейджик, настрою доступ и посмотрю его личное дело. Узнаю, чем он таким болен и уже исходя из диагноза придумаю, как бы мне грамотнее на него надавить. Или просто найду его лечащего врача и уговорю его отдать Макса под мою опеку. Тогда-то я просто прикажет ему и…

Иногда я просто ненавидела себя за подобные мысли. Нет, ведь я совсем не такая. Обожающая списки и правила, всегда следующая плану, серьезная и собранная — это про меня. И кому пришло в голову воспитывать во мне такую безоговорочную честность? За какое такое зло родители так жестоко со мной поступили? Не могли оставить хотя бы щепоточку бунтарского духа?

— Ого, давненько я не видел этого выражения лица.

Я испуганно вздрогнула, даже не заметив, как сбоку ко мне подкрался — а скорее просто подошел — Хайме. У него на шее горделиво висел бейдж сотрудника архива, и я точно знала, что он не оставил его на работе намеренно. И все-таки приятно бывшему ученику покрасоваться тем, что ты больше не ребенок, а полноценный специалист, да еще и на уважаемой должности.

— Какого еще выражения лица? Нормальное у меня лицо! — Возмутилась я.

Хайме откровенно усмехнулся, протягивая мне многоразовый стаканчик для кофе и контейнер с сэндвичами.

— Такое. Как тогда, на церемонии обручения. Нам было по пять лет, и ты упрашивала свою маму поговорить с капитаном, чтобы он обручил тебя со мной. Ты была без ума от моих новеньких молочных зубов и модных очков и просто не могла дождаться совершеннолетия! Но никто так и не воспринял тебя всерьез.

Хайме тихо засмеялся, опуская взгляд на свою кружку и делая долгий глоток. А я удивленно уставилась на него, обхватив еще теплый стакан обеими руками.

— Такое правда было? Я не помню… — Получив от друга утвердительный кивок, почувствовала, как запылало лицо. — Как стыдно. Почему ты помнишь все моменты, за которые мне потом приходиться краснеть?

— Ничего не поделать, у меня слишком развитый мозг.

Я фыркнула, отворачиваясь, чтобы скрыть свое смущение. Забавно. Если он говорил правду, получается, что в итоге я все-таки добилась своего. Маленькая Анна точно знала, чего хотела.

— Так что за преграда выросла на твоем пути в этот раз, принцесса? — Спросил Хайме, протягивая мне сэндвич, а мне оставалось только поражаться тому, насколько проницателен он был по отношению ко мне.

Что ж, раз он сам просил, то я уж точно не стану гнать прочь уши, которые сами решили подставиться под поток моего негодования.

— Это все мой рабочий проект, — насупившись буркнула я. — Понимаешь, он ведь очень хороший! Моя программа могла бы помочь не только многим больным вырваться из-за стен клиники и начать жить полноценной жизнью, но и обществу тоже! Больные могли бы работать, быть полезными. От этого ведь станет лучше всем. Абсолютно всем!

Когда я начинала говорить о своем проекте, мне становилось сложно держать себя в руках. Я начинала говорить слишком громко, жестикулировала, как неуравновешенная… Было неловко, но и успокоиться быстро никак не получалось. Этот проект лежал слишком близко к ее сердцу.

— Но? — Подбодрил меня Хайме, делая вид, что не замечает, как по-дурацки я себя веду.

Я сделала глубокий вдох и такой же медленный выдох. Мне пришлось откусить слишком большой кусок сэндвича, чтобы дать себе еще немного времени.

— Я не понимаю, что сложного в том, чтобы просто дать мне его реализовать. Провести все нужные исследования, подготовить план и просто взять, и реализовать его. Я ведь не прошу каких-то дополнительных ресурсов, я готова сделать все сама. Нет же! Сначала нужно получить одобрение моего начальника, потом одобрение его начальника, потом начальника того начальника… Ты еще не потерял нить разговора?

— Начальника, начальника, начальника, — весело кивнул Хайме. Мне хотелось бы разделить его веселье, если бы эта дурацкая ситуация так не раздражала.

— В общем, все это длится слишком долго, и ужасно меня раздражает. У меня такое чувство, что я просто теряю время, а могла уже спасти с десяток ни в чем не виноватых жизней. Это и не сложно даже. Гораздо сложнее просто начать уже, наконец!

Хайме вежливо выслушал меня. Мне хотелось увидеть в нем то же негодование, что и у меня, но он, как и всегда, спокойно и без лишних эмоций обдумывал сказанное. Я понимала, что его рассудительности мне сейчас, возможно, как раз и не хватало. Но иногда желание ворваться в кабинет к обидчику и эмоционально стукнуть кулаком по столу было куда громче голоса разума.

— Ну, — нетерпеливо заговорила я. — Что думаешь?

— Я думаю, — Хайме сделал рефлекторное движение, которым когда-то поправлял очки, которых теперь на нем уже не было. — Я думаю, что, возможно — только не злись — причина, по которой так тянут с согласованием твоей программы все-таки есть. Просто ни ты, ни я о ней не узнаем. Знаешь, все-таки эти перемены очень кардинальные. Пациенты всегда жили в клинике, и были строго изолированы. Под присмотром. Не просто же так.

— Не просто так, — согласилась я. — Просто раньше нарушения в ДНК были куда разрушительнее, а симптомы болезней выражались ярче. Большинство пациентов были опасны для жителей Антея. Сейчас же, благодаря грамотному подбору пар, генофонд стал чище, а симптоматика болезней проявляет себя не так ярко. Чаще это можно назвать просто… милыми странностями. А еще, благодаря исследованиям и экспериментальным методикам лечения, которые применяют к пациентам до того, как станет понятно, что помочь мы им больше не можем, и их отправят в закрытую часть корабля для больных, у нас получается купировать некоторые симптомы. Некоторых пациентов даже сложно отличить от здоровых!

Хайме хмыкнул и чуть изогнул бровь. Я же упрямо мотнула головой и решительно отставила свой обед в сторону, навалившись всем телом на высокую голографическую «клумбу», у которой мы стояли.

— Вот, смотри, — я указала ему в сторону питьевого фонтанчика. Место, в котором меня нашел Хайме было моим наблюдательным постом. Отсюда фойе клиники видно, как на ладони. А я сама при этом оставалась заметной только в случае, если меня станут искать специально. Отсюда я наблюдала за пациентами, вышедшими на прогулку так, чтобы не смущать их присутствием врача. — Та девушка. С очень сальными волосами. Видишь?

Хайме утвердительно кивнул, обратив внимание на очень худую на вид девушку, одиноко стоящую у питьевого фонтанчика. Ее волосы облепили лицо сальными, давно немытыми прядями. Но даже это не могло скрыть цвет ее глаз — нечеловеческий, нереальный, глубочайший синий. Она теребила длинные рукава рубашки и ужасно горбила спину.

— Почему она так смотрит на этот фонтанчик? — Осторожно спросил Хайме, явно боясь сказать что-то не то.

— Потому что хочет пить. Но боится, что фонтанчик разбрызгает воду слишком сильно, и она попадет ей на кожу, — со знанием дела пояснила я. Я наблюдала за этой девушкой каждый день, что бывала на своем «посту наблюдения». И уже несколько раз приносила ей воды в стакане с трубочкой из кулера, что стоял в комнате отдыха для персонала. — У нее аквагенная крапивница. Она, как и многие, родилась с нарушениями. И ей, можно сказать, повезло.

— Повезло? — Непонимающе поморщился Хайме.

— Конечно. Ведь она не умерла еще младенцем, не родилась без жизненно важных органов или без кожи, как многие дети в начале кризиса. Она всего-то покрывается крапивницей, если на ее кожу попадает вода. Но при этом она может ее пить. И вообще, вполне способна жить обычной жизнью. Ей просто нужно быть аккуратнее. — Я перевела взгляд на другую пациентку. На сей раз это была высокая, крепкого телосложения, девушка с длинными алыми волосами. Она что-то тихо, но воодушевленно нашептывала себе под нос, озираясь по сторонам. — А вот у нее криптомнезия. Иногда она не может понять, приснилось ей ее воспоминание или это случилось взаправду. Или она может быть уверена, что события, которые случились с героем из книги, которую она прочитала, когда-то произошли с ней.

— Ого, должно быть, она очень интересный собеседник.

— Не то слово, — воодушевленно заулыбалась я. – Чаще всего ей кажется, что до того, как попасть на корабль она была мечницей и сражалась с монстрами.

— Детям точно могут понравится ее рассказы, — подметил Хайме.

— Вот именно. Она могла бы работать в детском саду или что-то вроде того. Никому ведь не станет хуже, если она будет считать, что лично построила этот корабль, так? Особенно, если придумать для каждого пациента, которого получится интегрировать в общество, опознавательные знаки.

Хайме задумчиво кивнул. Тогда я оживилась и указала на высокого брюнета лет двадцати, облаченного сразу в несколько комплектов одежды для пациентов, кутавшегося в одеяло.

— У этого парня врожденные аномалии, связанные с кровью. Ужасное малокровие, критически низкий гемоглобин. Обычный человек давно умер бы, будь у него такие же показатели. Но для этого парня с его мутациями ДНК — это нормально. Правда, он постоянно мерзнет. Зато, засунь его в раскаленный реактор, и он, наконец, смог бы согреться и при этом не сгореть. Неплохой инженер или что-то вроде того, да?

— Ладно, принцесса, ты меня убедила, — примирительно вскинул руки Хайме. — Но так уж устроен этот мир. Бюрократия — неотъемлемая часть порядка. А порядок, как ты знаешь, залог стабильного и счастливого общества.

— Да-да, — невесело протянула я и тут же одернула себя. — Да. — Сказала уже тверже. — Ты прав. Я не должна была так отзываться о старших врачах.

— Не переживай, мы никому не скажем, — Хайме коротко пожал мое плечо и тут же убрал руку. — Всему свое время, принцесса. У тебя точно все получится.

Провожала Хайме я с виной на сердце. Мало того, что я вывалила все это непростительное недовольство на друга, так еще и позволила самой себе допустить такие мысли. В конце концов, кто я такая, чтобы критиковать решения людей, проработавших над благополучием общества гораздо дольше, чем я сама? Хайме прав. Мне просто нужно набраться терпения и доверять решению руководства. Если они решат, что моя программа неосуществима…

Нет, что за вздор, конечно, они так не решат! Ведь моя программа несет для общества лишь пользу. Это же очевидно.

И вот, конец рабочего дня подошел к концу. Но только не для меня. Сегодня я впервые остаюсь дежурить в клинике ночью. Другие врачи говорили, что мне не о чем переживать. Что ночью в клинике спокойно, а мое присутствие нужно лишь на случай непредвиденной ситуации. Доктор Генри Джонс посоветовал мне просто сразу ложиться спать в комнате для отдыха персонала. Шок. Мой начальник, хочет, чтобы я спала на работе! Но вообще-то я давно поняла, что доктор Джонс очень даже приятный человек и вообще был настроен ко мне положительно с самого начала. И это было абсолютно взаимно. Да только вот следовать его совету сегодня я не собиралась.

Взяв с собой заранее приготовленную книгу, вышла в холл клиники, где уже погас верхний свет. Остался только тусклый аварийный.

У меня была конкретная цель, и для ее достижения я нашла самую укромную скамейку, скрытую в тени вазона, в котором больше не цвела голографическая клумба. Мысленно поставила в своем списке две галочки. Пункт первый: меня не должно быть видно. Пункт второй: я сама при этом должна хорошо видеть высокую дверь входа в клинику.

Мой план был до смешного прост. Если Макс добровольно не хотел рассказывать мне, каким образом ему удается сбегать из клиники и оставаться незамеченным, я выясню это сама. Не буду спать целую ночь, но дождусь того момента, когда он приблизится к этой двери — единственному возможному выходу отсюда. И, если получится, немного прослежу за ним, чтобы собрать как можно больше информации. А чтобы точно не уснуть, буду читать любимую книгу.

А нет, не буду. Первым проколом в моем гениальном плане оказался недостаток света для чтения. Как я не старалась, но так и не смогла разглядеть ни буквы. А подобраться поближе к источнику света, означало выдать себя раньше времени и провалить операцию. Впрочем, операция и так оказалась провалена. Я осознала это, проснувшись утром на ужасно неудобной скамейке. Меня разбудил резко включившийся в холле свет и ломота во всем теле.

Что ж, сегодня хитрый беглец одержал победу в схватке. Но сражение продолжалось! В следующий раз я подготовится лучше. А сейчас мне хотелось лишь одного. Поскорее вернуться в свой кабинет, оставить там рабочую форму и бейдж, а после отправиться домой, чтобы поспать еще хотя бы пару часов.

Устало поплелась в сторону своего кабинета. Но усталость, как рукой сняло в тот момент, когда я поняла, что его двери не заперты.

А я точно помнила, как закрывала их.

Что мне теперь делать? Позвать кого-то, чтобы помогли схватить взломщика с поличным? Может, набрать в терминале запрос на отряд УК? А что, если взломщик уже ушел, или я и вовсе сама забыла закрыть дурацкую дверь? Или ко мне в кабинет заглянул кто-то из начальства, посчитав, что мое разрешение необязательно? Как же стыдно тогда будет!

Я на мгновение зажмурилась. А открыв глаза, шагнула вперед, заставляя автоматическую дверь распахнуться передо мной.

— Звезды! – Выругалась, отшатываясь. — Какой червоточины?

— Это ты мне скажи, — спокойно ответила Макс, с деловитым спокойствием вскинув бровь.

Как ни в чем не бывало зеленоглазый парень сидел на МОЕМ стуле, за МОИМ столом, нахально закинув на него ноги. Как человек, которого поймали на месте преступления, он однозначно не выглядел. Его зеленые глаза бесстыдно взирали на меня, а губ коснулась нахальная улыбка. Самодовольства от вызванной своим появлением реакции скрыть он даже не пытался.

— Ты мне скажи, какой червоточины, — не давая мне собраться с мыслями, повторил он.

Что делать? Вызвать охрану? Доктора Джонса? Выставить его за дверь? Что?

— Что? — Глупо спросила я, так и не придумав ответа получше.

— Какой червоточины ты допустила наиглупейшую во всей истории человечества мысль, что я сбегаю из клиники через парадную дверь? Под камерами? За кого ты меня вообще принимаешь? По-твоему, я настолько тупой?

Щеки предательски запылали. Что вообще происходит? Почему и каким образом ему удалось выкрутить все так, что теперь я стояла перед ним, как провинившийся ребенок и сгорала от стыда? В такой глубочайший ступор я не впадала уже очень давно. И все шло к тому, что из него мне так и не выбраться. Если бы не одна внезапная мысль, словно разряд тока приводящая в чувства.

— Значит, ты признаешь, что все-таки покидаешь клинику?

Вопреки моим ожиданиям, Макс лишь закатил глаза, весело усмехнувшись.

— Ну, да. Я ведь только что это сказал.

Я поняла, что начинаю злиться.

— Хватит пудрить мне мозги! Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь? Я вообще-то врач, и по-хорошему должна заявить обо всем сотрудникам УК. И о твоих побегах, и о том, что ты вломился в мой кабинет, и о своих подозрениях в том, что именно ты замешан в тех «инцидентах».

— Должна, — ничуть не смутившись кивнул Макс, скидывая ноги со стола и резко вставая, уперевшись руками в стол. — Но почему-то до сих пор этого не сделала. И не сделаешь.

— С чего ты взял? – Фыркнула я, скрестив руки на груди, неосознанно пытаясь отгородиться от его наглости и самоуверенности. — Возьму и сделаю.

— А о себе рассказать не забудешь? Ты ведь тоже была там. Где тебе. Не следовало. Быть.

Я поджала губы.

— Конечно. Я виновата. И готова понести за это наказание.

Макс вдруг перестал улыбаться и покачал головой. Непослушная челка упала ему на глаза.

— Чего ты от меня хочешь? — Тихо выдохнул он, а я поймала себя на мысли, что в этот момент неотрывно следила за тем, как двигаются его красиво очерченные, тонкие искусанные губы. Подняв взгляд, заглянула ему в глаза. Там больше не нашлось и намека на озорство. Злость отхлынула.

— Сложно объяснить в двух словах, — я взволнованно теребила подол белого халата. Я так маниакально желала услышать от него этот вопрос, что теперь, действительно услышав его, оказалась не готова ответить. Потому что мой ответ должен был быть настолько идеален, что у него просто не останется варианта отказаться.

— Больше у тебя нет. Так что попытайся. Если, конечно, еще не передумала.

Я взволнованно сцепила пальцы.

— Если в общих чертах, то мне нужно, чтобы ты помог мне понять, каково это, быть… пациентом. Чтобы на самом деле вам помочь, я должна четко понимать, как работает ваше сознание. Не в теории, не на схемах, не сложными словами. Первый пункт моей программы — взглянуть на мир вашими глазами. Ведь сейчас я могу строить планы только со своей стороны. Субъективно. Но этого недостаточно. Это нечестно и неправильно.

Даже после того, как я закончила говорить, он продолжал задумчиво следить за моими губами. Я позволила ему это делать, не отвернулась и заставила себя не поджимать их. И когда он вновь поднял взгляд, мое сердце сжалось и пропустило удар. Настолько он был пронзителен.

— Ладно.

— Что? — Не поверила своим ушам. — Ты… согласен мне помочь?

— Я помогу тебе увидеть мир глазами пациентов, — быстро проговорил он, выпрямляясь. — Но только не здесь. Не в клинике.

— Тогда где? — Спросила я, сама не веря, что взаправду об этом спрашиваю. Ему нельзя покидать стены клиники. А мне уж точно нельзя этому потакать.

— Знаешь, где находится шлюз в закрытую часть корабля? Ту, что для больных, выписанных из клиники?

— Конечно, — настороженно подтвердила я. Неужели, он хочет…

— Встретимся там. Сегодня ночью. В полночь.

О да, именно этого он и хочет. Я нахмурилась. Этот шлюз находился в самой дальней от жилых блоков части корабля. Чтобы добраться до него, у меня уйдет не меньше получаса быстрой ходьбы. Да еще и ночью… Свои опасения я озвучила Максу.

— Это мои условия, квазарчик, — категорично отрезал он. — Если тебе действительно так важна твоя программа, то я буду ждать тебя там. Хочешь приходи, хочешь нет. Никто не вправе тебя к чему-то принуждать.

Понимая, что переубедить упрямца у меня не выйдет, обещала подумать. Так уж сильно я нуждалась в его помощи, что готова так рискнуть? Одно дело нарушить правило на пол шажочка за границу дозволенного, но это… По дороге туда я наверняка засвечусь на куче камер. Да что там рассуждать, меня могут просто поймать по дороге! Но Макс утверждал, что в том месте в полночь абсолютно точно не будет патрулей. И я ему почему-то верила.

Я думала, что мой мозг станет работать лучше, если я немного посплю, но этого так и не произошло. Я могла бы спросить совета у друзей за ужином, но было слишком много вещей, которых я не смогла бы им объяснить. Прекрасно! У меня начали появляться от них секреты.

Как бы там ни было, как бы сильно я не сомневалась, как бы яростно не ругала себя за то, что даже просто допускаю подобные мысли… Ровно в одиннадцать вечера я вышла из дома.

Дорога до назначенного места заняла гораздо больше времени, чем я думала из-за того, что мне приходилось раз за разом застывать в тени того или иного закоулка и вслушиваться в скрежет корабля — не слышны ли шаги патрулей УК?

Чудо это или простая случайность, но до нужного места я добралась в назначенное время и даже без происшествий. Но расслабляться рано. Мне еще предстояла такая же дорога назад. А еще разговор с этим странным парнем, от которого я не понимала, чего ждать.

Время шло. Прошло пять, десять минут, а Макса все не было. Спустя еще десять минут, меня уже вовсю трясло от страха и злости на саму себя за то, что согласилась на эту авантюру. Ведь не зря правила придуманы, не зря! А я вдруг решила, что самая умная, и отправилась черт пойми куда и зачем. Вот же глупая.

Но вот вдалеке послышались шаги. Я облегченно выдохнула, уже придумывая текст морали, которую прочитаю Максу.

Темную стену где-то за поворотом лизнул теплый свет. Фонарик?

Сердце вновь похолодело и с размаху ухнуло куда-то вниз. От лица отхлынула вся кровь, а щеки будто бы опухли, покрывшись жалящими острыми коготками мурашек.

Это был не просто звук шагов. Это был звук шагов сразу нескольких людей. И этот свет от фонарика… Он блуждал по далекой стене, будто пробуя ее на ощупь. То вверх, то вниз. Ни один ее темный кусочек не остался неизученным.

От страха сковало горло. Я прикрыла ладонями рот, вжавшись в стену, стараясь производить как можно меньше шума.

Это точно был не Макс.

Просто пройдите мимо, просто пройдите мимо, просто пройдите мимо!

Я повторяла это, как мантру, хотя прекрасно понимала, что никакого «мимо» здесь просто не было. Коридор изгибался несколько раз на пути к шлюзу, но никуда не сворачивал, а вел прямиком ко мне. Я оказалась в ловушке.

Он загнал меня в ловушку.

Черная дура! Макс знал обо всем и загнал меня в ловушку! Подставил меня!

Я помогу тебе увидеть мир глазами пациентов.

Сейчас эта фраза, брошенная им, предстала мне совсем в ином свете.

Как бы сильно я не вжималась в стену, луч света от фонаря, словно ищейка, наконец настигнувший свою добычу, лизнул меня по ногам. Из-за угла показалась пара силуэтов.

Луч света дернулся выше.

Я пропала.

На мое плечо опустилась тяжелая рука.