Глава 13. Ожившая надежда

Честно говоря, сборник произведений Ленина никому не был нужен. Устаревшие идеи, какими задурило себя человечество в XX веке. Но мы тогда сильно перепугались. Мэр не задержался бы с наказанием. Семьи, которые не могли правильно воспитать детей, рисковали переселиться в сектор «Г», где работа была самой тяжелой и грязной. Наш мэр дорожил каждой книгой, пусть ее и не читали. Он намеревался сохранить «народное достояние» для последующих поколений, словно забыл, что мы сами легко можем оказаться последними. Нам тогда показалось, что он цепляется за любую ценную с его точки зрения вещь только потому, что верит – пока он их хранит, ничего страшного с нами не случится. Все будет как прежде. Книги нашлись. Не все, часть. Их сжег сторож, так как не был согласен с идеями марксизма–ленинизма и считал, что последующим поколениям вредно забивать головы такими глупостями. «Вдруг кто–нибудь прочтет и воодушевится? Идеи Ленина невероятно живучи!» – вещал сторож. И еще один идейный после суда переехал жить в сектор «Г». Клаус сейчас говорил со мной тем же неприятным тоном, что и следователь, будто намеревался вытащить из меня все, что я скрываю. – У вашего мэра фамилия Лавров? Я вскинула глаза. – Да. Ты что–то знаешь о нем? – Их семью должны были забрать с Земли в полном составе. За них заплатили. Но когда мэр понял, что остальных людей Северного предела могут «забыть», он остался. Вместе с женой и старшим сыном. Мне рассказал об этом по коммуникатору сам Кей Зет 144, когда прилетел на Персерону. – А Трофим… он знал об этом? – Сейчас, наверное, знает. Клаус поднялся и подошел к открытому окну. Я тоже пошла за ним следом. Он своим рассказом держал меня на поводке. Я должна была знать все, что знает он. Многое становилось понятным. И отчаяние матери Трофима, но вовсе не от того, что браслет на руке старшего сына не загорелся. Им не надо было смотреть на браслеты, они были особыми пассажирами. Но что–то не сложилось. Она не могла оставить мужа, который отказался бросать своих людей в бункере. А Трофим… Что ж, он повзрослел и больше не нуждался в ее заботе. Жена мэра отпустила его. Но вся эта ситуация внушала уважение к самому мэру. Зря девчонки думали, что он побежит первым. Он отправил в полет младшего сына, обеспечив тем ему будущее. Трофим узнал о решении семьи остаться, только когда оказался вдали от Земли. – Кто заплатил за Лавровых? – Правительство Верлакса. – Какое отношение правительство Верлакса имеет к нашему мэру? С тех пор, как улетели последние звездолеты, на Земле сменилось восемь поколений. Кто помнит о нас? Вернее, кто помнит о Лавровых? – Тот, кто сам носит эту фамилию. Президент Верлакса. Русские сильно привязаны к своим семьям, пусть даже они стали слишком далекими родственниками, и не бросают их. Я горестно хмыкнула. – Как несправедливо. Мой папа тоже русский. И мачеха. Однако они остались на Земле. Да и в национальности ли дело? Устаревшие пережитки. Чем хуже родители Зиры или Алели? – Я уверен, как только Верлакс запустит собственные межгалактические корабли, он первым делом отправит их на Землю и вывезет всех, кто остался в бункерах. – И когда это случится? – кисло заметила я. Нас уложили в капсулы, чтобы мы перенесли полет во сне. Пока создадут звездолеты, пока они долетят до Земли и привезут тех, кто еще выжил, меня самой уже, наверное, не будет. – Если Верлакс привлек инженеров из системы Кантар–214, значит они близки к завершению работ. Я вся подобралась. Неужели есть надежда? – А чем знамениты инженеры Кантара? – Они для межгалактических путешествий используют «червоточины», – видя, что я не понимаю, пояснил. – Или еще их называют «кротовьими норами». Смотри, – Клаус потянулся к листу бумаги и взял карандаш. Поставил в противоположных концах бумаги по точке. – Пусть это будет Верлакс и Земля. А это длинный путь между ними. Он соединил две точки линией, идущей через весь лист. – Но расстояние между ними будет гораздо короче, если воспользоваться кротовьей норой, – он сложил лист пополам и проткнул его насквозь карандашом, соединив острым грифелем обе точки. – Экономия времени, топлива и ресурсов. Все детали таких полетов знают кантарцы. Это они провели звездолет Кей Зет 144 до Земли и обратно. – Но мой робот сказал, что кантарские инженеры были пассажирами и сидели в банках с морской водой. – Они руководили полетом. Как думаешь, почему на вашем звездолете находились только роботы? Персерона не собиралась рисковать жизнями астронавтов и тратить кучу денег на создание нового корабля, если опыт окажется неудачным. Поэтому она послала старый звездолет с киборгом во главе. Но эксперимент удался, и Кей Зет 144 взял с Земли живой груз. – Это был эксперимент? Мы долетели быстро и не провели в анабиозе десятки лет? Сколько раз я порывалась узнать, как долго мы летели, но боялась узнать, что больше никогда не увижу родителей. – Не было никаких десятков лет. Иначе я успел бы умереть, так и не дождавшись тебя. Существовал большой риск, что корабль в червоточине растянет, как макаронину, но у Кей Зет получилось. Сингулярность… Я бесцеремонно перебила, так как подробности и незнакомые слова пугали, а мне хотелось узнать главное. – У меня есть шанс встретиться с моим отцом? – я не могла совладать со своим лицом. У меня тряслись губы. Я закрыла рот ладонью, чтобы погасить всхлипы. – Все зависит от того, как быстро Верлакс соберет свою экспедицию. Я уверен, твоему парню тоже не терпится обнять своих родителей. «Твоему парню» – эти слова были произнесены без сарказма и ревности. Клаус понимал, что даже у донны могут быть привязанности. Внизу раздался плеск воды, и я высунулась в окно. Двое рабочих в комбинезонах сноровисто чистили бассейн. И опять никаких роботов, только ручной труд. – Я приказал к твоему приезду поменять воду. Я привык купаться в соленой воде, но на теле остаются кристаллы соли. Твоей нежной коже вряд ли такое понравится. Я закусила губу. Как сказать ему, что я никогда не купалась даже в бассейне. В Северном пределе были душевые – две на весь этаж. Отдельно для мальчиков, отдельно для девочек. Я море видела только в кино. – Я не умею плавать. – На Лагерте все умеют плавать. Хлюссы так вообще легко могут жить, как в воде, так и на суше. Города появились только в процессе освоения планеты пришельцами с Земли. До того здесь были голый песок и море. – Какие они, местные? – Ты видишь их внизу. – Чистильщики бассейна?! – я вытянула шею, чтобы лучше рассмотреть. Парни как парни. Загорелые, черноволосые, кудрявые. – А правда, что у них перепонки на руках и ногах? Я хотела бы рассмотреть их поближе. Никогда не встречалась с инопланетянами. – В городе ты не встретишь ни одного настоящего хлюсса, – Клаус почему–то нервничал. – Хлюссов туда не пускают? Я уже готова была поверить в расовые ограничения. Так было с чернокожими в Америке до середины двадцатого века. – Пускают. Но хлюссов трудно отличить от обычных людей. Они стали подделываться под потомков землян. Копят на пластические операции и убирают перепонки и жабры. – Понятно, что они хотят быть похожими на нас. Наверняка, все большие деньги и власть находятся в руках землян, а перепонки стали символом неуспеха и даже порабощения. Почему тебя это раздражает? – я слышала в голосе Клауса неприязнь. – Мне «это» стоило жизни, – Я не понимаю. – Однажды отец увлекся красивой женщиной. Шикарной во всех отношениях. Она прекрасно пела, а танцевала… Танцевала так, что невозможно было оторвать глаз. Гибкое тело, соблазнительные формы. У них случился роман. Но когда она забеременела, попыталась сбежать, вскрыв папин сейф. Ее поймали. Отец никак не мог понять, чем он ее обидел. Пока не родился ребенок. С перепонками на ногах. И тогда до отца дошло, что его любовница – хлюсс. Она сделала несколько операций, чтобы скрыть свою сущность. Отец никогда не подошел бы к ней, если бы знал, что она не потомок землян. От хлюссов всегда рождаются больные дети. Мутанты, – Клаус сморщил нос, будто почувствовал плохой запах. – И это была моя мама. У меня вытянулось лицо. – И как отец обошелся с ней? – Отнял ребенка. А самой запретил появляться под куполами. – Но она после операций, наверное, не может жить в воде… – Это ее проблема. Нечего было прыгать в постель к человеку. – И теперь тебе нужна кровь землянина… – Чтобы исправить те аномалии, что живут во мне благодаря крови хлюсса. – А твои дети… – я запнулась. – Ну те, которые родятся у тебя после того, как ты исправишь свои аномалии, у них будут признаки коренного населения Лагерты? – Нет. Так во всяком случае обещают врачи. Если эксперимент не удастся, шансов жить долго у меня не будет. – Я поняла. Я буду молиться, чтобы у нас все получилось. – Спасибо. Мы еще поговорили о Земле – я рассказала, как мы выживали в бункере, а он о том, как стал затворником в доме, где нет ничего искусственного. – Что будет, если ты нечаянно дотронешься голой рукой, скажем, до пластикового стаканчика? – Может ничего не случится, но есть вероятность, что я задохнусь от отека горла. Все зависит от состава пластика, – увидев, как у меня распахиваются в ужасе глаза, Клаус рассмеялся. – Не переживай. Я не хватаюсь за что попало. Особенно, когда бываю в городе. Как–то я умудрился окончить Экономическую академию. Я вздохнула. Образование – моя мечта. Но ей не было суждено сбыться в Северном пределе, и никто не отпустит меня учиться здесь. Не для того покупали. Высшее образование никак не повлияет на состав крови. Вот если только появится Трофим и сможет договориться с Вольфом… Конечно, после того, как я исполню свою миссию, и Клаус выздоровеет. Поужинав, для чего мы спустились на первый этаж, я отправилась к себе. Вольфа я больше не видела. Создавалось впечатление, что он бывал в доме изредка и вечно пропадал в городе. Искупавшись, я переоделась и забралась в постель. Из головы не шла несчастная женщина, у которой отняли ребенка. Интересно, а на что она рассчитывала? Что Вольф оставит ее у себя? Она любила его, наверное. А любовник не простили обмана. А потом начались проблемы со здоровьем Клауса, и Вольф совсем обозлился на некогда любимую женщину. – Ты скучаешь по маме? – спросила я громко, чтобы меня было слышно за ширмой. – Как можно скучать по существу, которого ты совсем не знал? Мне не нравилось, что Клаус так открыто дистанцируется от матери. Да, она обманула, но никуда не денешься, если ты наполовину хлюсс.