Глава 16. Ожидание

Я очень надеялась, что ленточку вернут. Пусть запечатают в какой–нибудь безопасный контейнер, и возьмут слово, что я никогда его не открою. И еще я боялась, что о моей оплошности узнает Вольф. Я легкомысленно подвергала его сына смертельному риску. – Твоя мама осталась на Земле? – женщина смотрела на меня изучающе, будто ей важно было услышать каждое слово и прочесть подтверждение в глазах. – Нет. На Земле остался папа. Мама умерла. Давно. Я еще была маленькой. Доктор вдруг присела возле меня на корточки. Положила руки в перчатках на мои трясущиеся колени. – Давай договоримся так: я верну тебе ленточку, когда Клаус выздоровеет. – А если он не выздоровеет? – мне было страшно произносить эти слова, но еще страшнее узнать о своей судьбе, если Клаусу не повезет. – Я боюсь об этом даже думать. Доктор не стала скрывать, что ей тоже страшно. Манайр Вольф потратил слишком много времени и сил, чтобы его сын поборол смертельную болезнь. Врачи не хотели его подвести. Женщина поднялась и положила ленточку в нагрудный карман комбинезона. – Одевайся. Клаус ждет тебя. – Напомните, пожалуйста, как вас зовут? – Доктор Митчелл. – У меня никого на Лагерте нет, кроме Клауса и… Вольфа. Я могу связаться с вами? У нее в удивлении взлетели брови. – Зачем? – Вы, как женщина, могли бы подсказать, что делаете, когда у вас, к примеру, начались месячные. – А что ты делала раньше? Ведь у тебя уже не тот возраст, чтобы не уметь ухаживать за собой. Я опустила глаза. – Я жила в подземном бункере, где давно забыли, что такое тампоны и контрацептивы. Их просто негде было взять. Мне стыдно сказать, что мы делали, чтобы не испачкать белье. – Хорошо. Попроси Клауса, чтобы он купил тебе зумком. Мой рабочий номер можно найти лагертской базе. Доктор Митчелл, «Частная клиника регенераций». Рада буду увидеть тебя снова. – Спасибо. Не знаю, когда меня привезут сюда еще раз, – я понятия не имела, что такое зумком. – Зумком позволит нам видеть друг друга, – мягко поправила меня женщина. Я быстро оделась. Головокружение и слабость прошли, и я вышла из отсека на своих ногах. Доктор Митчелл сопровождала меня, но, заметив, что Вольф еще здесь, скрылась за дверью. Показалось или нет, но я обратила внимание на тревогу в прекрасных глазах доктора Митчелл. Вольфа все боялись. Клаус обрадовался, когда увидел меня. – Как ты? – он взял меня за руки. Клаус так и не снял перчатки и маску. В клинике было слишком много опасного для него – Еще немного кружится голова. Но поначалу было страшно. Особенно, когда это белое тесто начало наползать на меня. – Магма. Белая магма. Она живая. Ее программируют, и она исследует все, куда вползает. – Вползает? – я скривила лицо. – Она была внутри меня? Клаус только кивнул. – Ты тоже пробовал? – Нет, мне нельзя. Магма создана искусственно. И она очень дорогая. Отец купил специально для нашей клиники, чтобы найти лекарство для меня. Кстати, ее изобрел один из Лавровых. Семья президента Верлакса на редкость талантлива. Я даже завидую, что мне подобное не дано. Мне было интересно узнать о родных Трофима, и я уцепилась за возможность поговорить о них. – А их много, Лавровых? – Держись от них подальше, – оборвал нашу беседу Вольф, сурово посмотрев на меня. Он произнес это так грубо, что я поежилась. Мы с Клаусом слишком увлеклись беседой и забыли, что его отец рядом и все слышит. Домой мы ехали на совершенно другой машине. Сменили не только тип автомобиля, но и водителя. Я никогда не оглядывалась, но во мне поселилась уверенность, что нас незримо сопровождает охрана. – Отец не поехал с нами? – Не думаю, что он появится дома в ближайшие дни. Мы его увидим через неделю–две, когда придут результаты исследования. Если все будет, как ожидалось, то еще через месяц я лягу в клинику на лечение. А там как сложится судьба. «Значит, еще минимум полтора месяца несвободы», – подумала я, уставившись в окно. От дождя и след простыл. Лужи успели высохнуть. Страшно хотелось есть. Я даже была рада, что Вольф не сопровождает нас. Рядом с ним я чувствовала необъяснимое напряжение. Как–то отличников всех школ Северного предела поздравляли на площади. Грамоты еще с гербом СССР вручал сам мэр. Видимо, у него их имелся приличный запас. Когда он меня по–дружески обнял, я ощутила ту же тревогу и желание убежать. Я нутром чувствовала, что должна держаться подальше от облаченных властью людей. Они как легко приближали к себе, так же быстро разочаровывались. А с высоты падать всегда больнее. Люди из сектора «Г» могли бы рассказать множество историй, как купались в лучах славы, а потом оказались выброшены на обочину. Вот и здесь мне хотелось жить своей, пусть не такой обеспеченной жизнью, но не зависеть от властного человека. Власть – это страшно. Прошло две недели со дня посещения клиники. Не сказать, что они протекли быстро. Я осваивалась, привыкала к местным порядкам и ограничениям, бесконечно разговаривала с Клаусом, который заметно волновался, ожидая известий. Мы вместе гуляли по лесу, купались и чувствовали себя к окончанию срока закадычными друзьями. Иногда, устав загорать у бассейна, мы устраивали грозу. Это было легко. Клаус научил меня управлять погодой под куполом. Однажды мы даже запустили снег, но услышав, как возмутились садовники, только посадившие саженцы, быстро переключили датчик на лето. Дома Клаусу не надо было кутаться в защитную одежду, поэтому он одевался просто: в шорты, майку или рубашка нараспашку. Я тоже заказала себе милые льняные и ситцевые вещи и походила в своих одеяниях на пестрых рифовых рыбок. Клаус помог по зумкому сделать доставку из столичных магазинов. Мы покупали легко, весело и нисколько не считались с деньгами. Это оказалось очень приятно. Я много читала. В основном историю Лагерты, а еще мемуары первопроходцев про жизнь среди аборигенов. Мне хотелось понять, как гордый и независимый народ сдался пришельцам. Но информации о хлюссах было до обидного мало. Во всяком случае той, что написана на общемировом языке. Мне удалось найти их легенды и сказания, лишь благодаря доктору Митчелл. Она же прислала программу–переводчик с их языка. Мы часто с ней общались, но я никогда не видела ее без медицинской маски. Что не удивительно, я же звонила по зумкому, который принадлежал клинике. Личный номер она не дала, объяснив, что большую часть дня проводит на работе. Я понимала. Врач имеет право на отдых. Иногда к нашим с ней беседам подключался Клаус. Он садился рядом, обнимал меня и, устроив голову на моем плече, слушал, о чем мы болтаем. Иногда сам подкидывал тему или пускался в объяснения собственной точки зрения. Я чувствовала, что доктор Митчелл любила эти минуты. Скорее всего, она была одинока, а мы своей болтовней дарили ей возможность пообщаться не только с коллегами. – Тебе не кажется, что доктор Митчелл слишком близко принимает к сердцу проблемы хлюссов? – спросил меня однажды Клаус. – Она их будто защищает и даже… любит. – Думаешь, твоему отцу не надо знать об этом? – я сразу поняла, что он хочет сказать. Если Вольф ненавидит мать Клауса, то нетрудно догадаться, как он относится к остальным коренным жителям. – Ни слова при нем о хлюссах. – Но разве тебе не интересны их легенды? Вот, послушай, – я включила зумком на полную громкость, чтобы Клаус услышал сказание о древнем подводном городе, где, якобы, до сих пор живут правители хлюссов. – Это же все сказки, – рассмеялся он. – Думаешь люди такие дураки, что не исследовали океан, прежде чем заселиться на Лагерту? – Океан велик, и глубина его в некоторых местах достигает невероятных цифр. Ты уверен, что люди озаботились проверить все впадины? Мне кажется, человечество больше увлечено космосом, чем изучением тех планет, где оно поселилось. А хлюссы – амфибии. Может, здесь, в песках, находится их малая часть, а остальные наблюдают за вами из морских пучин? – Для чего тогда им выходить из моря, если их здесь ненавидят. Жили бы и дальше в своих безднах. – А вдруг они здесь, чтобы изучить пришельцев? И пока вы не угрожаете планете, они позволяют вам копошиться на суше? Клаус покосился на меня. – Да–да, – развила я свой успех. – Твой отец обвинил маму и других хлюссов, что они пытаются сделаться похожими на людей. А скажи, зачем им это? – Слепое подражание более сильным и богатым. А на самом деле они только и могут, что ловить рыбу и гнать пойло из водорослей. – Просто вы не позволяете им стать кем–то, кроме рыбаков и виноделов. А если они убирают перепонки и жабры, то получают более престижную работу. Уверена, их можно найти даже в ваших университетах. Каждый из них изучает не только учебники, но и вас, а вы даже не подозреваете об этом. – Черт! А ведь ты права. В моем университете поймали девчонку–хлюсса. Видимо, денег не хватило на качественную операцию, и однажды на вечеринке у нее разошлись швы и оголились жабры на шее. При всех. Слышала бы ты, как студенты улюлюкали и гнали ее до самого моря. Я поморщилась. Сейчас я физически ощутила чужую боль, только представив, как бедной девочке было страшно и обидно. – Знаешь, мне противно это слушать. Вы все такие… холодные и бездушные. Словно и не люди вовсе. Мы тогда впервые поссорились. Я не разговаривала с Клаусом три дня. Пока он сам не подкатил ко мне. – Прости. Очень трудно перестать ненавидеть хлюссов, когда с детства слышишь, что они испортили тебе жизнь. – Они дали тебе жизнь. Будь у твоего отца другая женщина, сейчас мы с тобой не разговаривали бы, – я все еще злилась. – Ты права. Я думал над твоими словами. А я слышала, как Клаус вздыхал по ночам. – И что ты решил? Признать, что хлюссы имеют право на жизнь? Не они здесь лишние, а вы. Вы пришли и отгородились от хозяев Лагерты куполами. Да если бы я знала, что моя мама жива и бродит где–то там у кромки океана, не имея возможности вернуться в водный мир, я бы нашла ее и помогла устроиться в городе. Пусть даже в тайне от отца. – Как? Как мне найти ее, если прошло два десятка лет? – У нее было имя? Клаус кивнул. – А внизу работают слуги–хлюссы. Почему бы не спросить у них, знают ли они ее? Уверена, хлюссы общаются между собой. Твоя мама забралась слишком высоко – стала любимой женщиной манайра. А значит, за ее успехом следили ее собратья и, наверняка, обсуждали историю ее падения. Каждый хлюсс, добившийся хоть чего–то в жизни под куполами, становится объектом разговоров, если не подражания. Я бы прямо сейчас пошла и спросила. – Если отец узнает, о чем ты сейчас говоришь, я тебя никогда больше не увижу, – лицо Клауса сделалось каменным.