Глава 17. Время пришло

Я подергала Клауса за рукав рубашки. – Как это, ты больше меня не увидишь? – выдохнула я. – Как–как… Как исчезла моя мама и многие из тех, кто стоял на пути отца. Думаешь, мало желающих занять его место среди двенадцати манайров? Хочешь, чтобы хлюссы разнесли по всей Лагерте, что сын Вольфа полукровка? Этих страшных слов мне хватило, чтобы надолго захлопнуть рот. Не желая искушать судьбу, я и близко не подходила к чистильщикам бассейна и садовникам. Я мало чего добьюсь, даже если выведаю, что они знают маму Клауса. Надо быть безголовой, чтобы сообщить ему об этом и подвергнуть соблазну найти ее. А уж если еще и организовать встречу… Я не собиралась рисковать жизнью, идя против воли Вольфа, поэтому отпустила ситуацию. Но я своими речами заронила зерно сомнения в душе Клауса. Я очень хотела, чтобы он, наконец, выздоровел и сам определился, нужна ему мама или нет. А пока он и я зависим от Вольфа, не стоит рисковать. Известие, что из клиники пришли результаты, принес сам Вольф. Когда он рано утром появился на пороге нашей комнаты, я по его возбужденно–радостному виду поняла, что у нас все получилось. – Не зря, – сказал он, обнимая сына. – Все было не зря. И экспедиция на Землю, и браслеты, чтобы найти ту самую, и чертовы торги. Ее кровь подходит. Уже неделю как приступили к испытаниям. Они дали положительный результат. – Когда мне лечь в клинику? Через месяц? – глаза Клауса сияли. Возбуждение отца передалось и ему. – Нет, доктор Родригес сказал, все будет гораздо быстрее. Ни один испытуемый не дал побочного эффекта. Регенерация идет полным ходом. Этот день и последующую неделю отец провел с сыном. Я не мешала им. Видно было, что оба волнуются. Я поговорила с доктором Митчелл и сказала о своем беспокойстве. Раз отец рядом с сыном, он тоже волнуется за исход лечения. Словно старается скрасить Клаусу последние дни. Я никогда не интересовалась, безопасно ли лечение. – Не может ли случиться такого, что его здоровье резко ухудшится, и вместо гарантированных нескольких лет жизни без лечения, Клаус погибнет в считанные дни? – Риск всегда есть, особенно если запускается новое лекарство. Но испытуемые чувствуют себя хорошо, – зумком сумел передать беспокойство доктора. Ее выдавал голос. – Кто эти испытуемые? – спросила я доктора Митчелл. По глазам заметила, как она напряглась. И не сразу ответила. – Такие же полукровки, как Клаус. – Вы испытываете лекарство на людях?! – Это стандартная процедура. Не надо делать из нас монстров. Они так же, как Клаус, хотят жить. Беседа с доктором меня еще больше взволновала. Я пошла погулять по лесу, чтобы немного успокоиться. Занятая думами, я не заметила, что тропинка раздвоилась и завела меня в ту часть леса, где я ни разу с Клаусом не была. Хотела уже развернуться, но меня привлек плеск воды, поэтому я пошла посмотреть, откуда он идет. Никто и словом не обмолвился, что под куполом течет река. Когда я обошла высокий кустарник, мне открылись технические строения. Вода шумела в одном из них. Я даже расстроилась. Приятно было бы посидеть на берегу и посмотреть на текущую воду. Как я поняла, эта было оборудование, снабжающее купол электричеством и чистой водой. В другом бетонном помещении, куда я с трудом открыла дверь, стоял работающий агрегат. Его мерный гул успокаивал. На фронтальной стене непонятного оборудования я нашла сенсорную панель. По светящимся значкам догадалась, что вижу погодную установку. Температурная шкала шла от плюс шестидесяти градусов по Цельсию до минус пятидесяти. Мне трудно было поверить, что кто–то захочет находиться под куполом при таких страшных температурах, но зачем–то они были заложены. Я не стала ничего трогать, боясь, что испорчу погоду. Сегодня было тепло, и легкий ветерок приятно охлаждал тело. – Нома Ли, здравствуйте! Я подпрыгнула от неожиданности. В проеме двери стоял мой робот. Выверенным движением он стукнул себя по темечку, и зажег второй глаз. – Терминатор, миленький! – я кинулась к нему. – Думала, что уже не увижусь с тобой. Мне сказали, что твой корпус невозможно заменить, а в том виде, какой ты есть, ты опасен для Клауса. – Да, мне запретили близко подходить к дому. – Как ты? Чем занимаешься? – Посылаю сигнал, чтобы нас нашли. – В смысле? – я нахмурилась, не понимая. – Кому ты посылаешь сигнал? – Трофиму. У меня здесь есть передатчик, – робот похлопал себя по груди. – Поставил капитан Кей Зет 144, когда Трофим попросил его. Если он догадается, что мы на Лагерте, то прилетит сюда и обнаружит нас по сигналу. Я вышла и села на траву. Ноги меня не держали. Трофим догадается. Я в это верила. Тот военный, что не смог купить меня, обязательно поинтересуется именем того, кому я досталась и куда меня повезли. – А Вольф знает, что у тебя в груди передатчик? – я понимала, если робота осматривали, то должны были заметить. – Вдруг его отключили, а ты зря надеешься? – Никто меня не осматривал. Как приехали, так сразу сюда отправили. Я разочаровано цокнула языком. Вольф и не собирался присылать нам робота. Зачем возиться с железякой и что–то менять, если можно отправить подальше и забыть? Так риска для сына меньше. Обойдется девчонка за миллион без своего потрепанного робота. – Ты, пожалуйста, никуда не уходи отсюда. Если получится освободиться, я приду за тобой. – Я буду ждать, Нома Ли. Домой я шла со смешанным чувством. Меня переполняла радость, что мой робот цел, но в то же время тревожило, что он посылает сигнал, который могут обнаружить. Вольф не будет церемониться: прикажет разобрать робота и выбросить в пески. Но зато у меня появилась надежда, что однажды я увижу Трофима и окажусь среди своих. – Где ты была? – на крыльце меня встретил встревоженный Клаус. – Что–то случилось? – я так и замерла, занеся ногу на ступеньку. – Да. Завтра меня кладут в клинику. Они готовы. Я поднялась и обняла Клауса. – Все будет хорошо, – сказала я ему, понимая, как сильно он переживает. Он кивнул и в ответ тоже обнял меня. Мы так и стояли на крыльце, тесно прижавшись друг к другу, когда из дома вышел Вольф. Я сразу расцепила объятия. Ночью Клаус вдруг попросил: – Можно я лягу рядом с тобой? Меня смутила его просьба, но и отказать я не решилась. Просто представила, что жизнь Клауса может оборваться, и мы никогда больше не увидимся. За время нашего общения один на один мы стали едва ли не родными. И если я сначала удивлялась, почему нас поселили в одной комнате, когда в доме полно свободных помещений, то теперь понимала, что именно вот таких тесных и доверительных отношений и добивался Вольф. Ему хотелось, чтобы у сына появился человек, которому он не побоится признаться в своих страхах и сомнениях. – Мне страшно, – сказал Клаус, обняв меня. – Неизвестно, чем закончится лечение. Может, впереди ничего нет, кроме темноты и забвения. И мне так и не удастся узнать, что такое любовь и чем хорош первый поцелуй. Только не говори, что все будет хорошо. Я уже ненавижу этот стандартный ответ. Доктор Родригес, отец, ты… Вместо ответа я просто поднялась и поцеловала его. Как умела. У самой опыта было на грош, но мне хотелось, чтобы Клаус вспоминал пусть неловкий, но нежный поцелуй. Да, между нами не вспыхнула любовь. Может, мы сами были в том виноваты, не делая шаг навстречу друг другу. Мы всегда помнили, что слишком разные и нам не быть вместе: он сын манайра, а я донна. Клаусу понравился поцелуй. – Если бы меня спросили, какой я вижу свою будущую жену, то я показал бы на тебя. – Но тебе не позволят. – Знаю. Но я могу представить, какие у нас были бы дети. Мальчик – копия я, а девочка с белокурыми локонами и голубыми глазами, как у тебя. – Они были бы красивыми, – согласилась я. Пусть мечтает. Завтра нас будут разделять белые стены клиники и серые улицы деловой части города. – Знаешь, отец сразу позволил мне заниматься с тобой любовью и даже соблазнял меня, поселив в одной комнате. Но я знал, что так будет неправильно. Это я настоял, чтобы наши кровати разделили ширмой. Ты человек, а не кукла. И когда ты рассказывала о Трофиме, я ощутил, что вас связывает нечто большее, чем дружба. Первая любовь, чистые чувства. Я не хотел быть хищником, который наплюет на твое прошлое, лишь бы узнать, что такое женщина и плотская любовь с ней. Я очень рад, что не переступил черту. – Я тоже, – прошептала я, кладя Клаусу голову на грудь. Его сердце билось часто. – Я тоже хотела бы, чтобы мой первый раз случился по любви. – Как думаешь, мы могли бы полюбить друг друга, если бы не было всех этих условностей? – Только если бы мы оба были свободными. – Согласен. Мы так и уснули, тесно обнявшись. Скорее даже, тесно вцепившись друг в друга. Нам обоим нужен был какой–то якорь в этом мире, и мы нашли его. Я в больном мальчике, грезящем о настоящей любви, он – в донне, которая мало что может, кроме возможности дать кровь, по случаю оказавшейся полезной. Мы проснулись рано. Нас обоих подняло беспокойство. – Мне позволят тебя проводить до клиники? – спросила я, одеваясь. Клаус шуршал одеждой за ширмой. – Думаю, нет. Нам придется расстаться здесь. Но я знаю твой зумком, поэтому еще увидимся. Постучал в дверь и вошел Вольф. Посмотрел на нас, взволнованных расставанием. – Пора, – вышел, не закрывая дверь. Мы одновременно с Клаусом сделали шаг навстречу друг другу. Наш новый поцелуй был совсем другим. Отчаянным, глубоким, прощальным. – Надеюсь, что я вернусь здоровым. И мы вернемся к разговору о любви. О нашей любви. Сейчас, стоя в его тесных объятиях, я и сама была уверена, что могла бы полюбить Клауса. Могла бы, если бы не Терминатор, отчаянно призывающий Трофима найти нас, и Трофим, делающий все, чтобы выполнить свое обещание. Я не стала отвечать. Нельзя бушующим в наших телах гормонам взять верх над разумом. Я проводила Клауса до машины. Его отец ждал, сидя во второй. Молча наблюдал, как мы прощались. Я чмокнула Клауса в щеку и сжала его руку, уже облаченную в защитную перчатку. Ему осталось только надеть маску. – Я думал, поцелуй будет более горячим, – сказал он, расправляя маску. – Хотел доставить своему папе удовольствие? – Единственному человеку, которому я искренне хотел бы доставить удовольствие, это ты. – Возвращайся здоровым, – с улыбкой пожелала я, видя, как лицо Клауса скрывается за чернотой маски. Мне было страшно за него, но я старалась не показывать виду. Рванула машина, увозя Клауса. Через некоторое время тронулась вторая, а я так и стояла на поляне, благоухающей лесными цветами. На сердце поселились грусть одиночества и страх за Клауса.