Глава 39 Где жертвоприношение всё ещё идёт не по плану

На её счастье — мимо проходила группа вампиров вегетарианцев.

Радости бывают разные.

Каждое слово жреца причиняло боль. Она рождалась в пустой глазнице, чтобы отдаваться внутрь черепа живым огнем. И Валисию приходилось сдерживаться изо всех сил. Но стон всё равно вырвался.

Впрочем, он был не слышен в грохоте барабанов.

Странно, однако, что стон не слышен, ничего-то не слышно, кроме этих барабанов и голоса Тах-Акоя. Голос этот вовсе будто внутри головы раздается. Жрец стоит прямо перед Валисием и смотрит в глаза. И собственные его нечеловечески желты. И черты лица, кажется, тоже изменились, вытянулись, сделавшись тоньше, уродливей.

— И взмолятся дети. Скажут они, что принесли мы тебе дары. Возьми их. Вот рабы сильные и покорные, вот золото и серебро, вот камни драгоценные, ковры, шелка и бархат…

Валисий оскалился. Рука сама скользнула на меч. Пальцы стиснули рукоять так, что, казалось, железо сделалось мягким.

— Но разве можно откупиться от хозяина железа златом? От того, кто сам собирает кровь сильных, кровью слабых? Нет, одна цена быть должна… и сейчас я спрошу, кто готов заплатить её?

Тах-Акой наклонился. И в этот момент голову пронзила такая боль, что Валисий едва устоял на ногах. Глазница полыхала. И пламя, от неё исходившее, распространялось по телу, выжигая предательскую слабость, а с ней и желание склонить голову.

Сделать шаг.

Протянуть руку… рука сжимала клинок. И пауза затягивалась.

— Молчите… — Тах-Акой поднял руки и широкие рукава его одеяния скатились к плечам. И все увидели бледную кожу, разрисованную шрамами и узорами. — Что ж… пусть не нашлось никого, кто был бы достаточно смел, дар сегодня велик. И может, откликнется отец на него…

Он повернулся к коню.

— Сей зверь дивной красоты и великой силы был пойман Валисий-ханом и поднесён в дар Табирию, в знак дружбы и почтения, которое младший испытывает к старшему.

Стало легче.

Настолько, что Валисий смог пошевелить головой. И повернуть влево. Вправо… и вниз, потому что увиденное пробудило в душе ярость. Особое богослужение? Особей некуда… люди застыли, как каменные статуи войска Великого Хана.

Статуи, правда, были созданы резчиками, дабы увековечить подвиг каждого воина. И чтобы было, кому сопроводить Великого Хана в загробный мир, чтобы и там, в неведомых землях, не остался он один.

А эти… эти статуи сделали из живых.

Сердца их бились, но и только.

А вот лица, взгляды… все были устремлены на Тах-Акоя, который подошёл к жеребцу. И тот, задумчиво жевавший цепь, выплюнул её, уставившись на жреца красным глазом.

— Вот только как удалось Валисию поймать зверя, которого и особое железо удерживает с трудом?

— Я старался, — буркнул Валисий, поправив глаз в глазнице. Прикосновение к стеклу уняло боль. И не только. Он ощутил ответное тепло, мягкое, успокаивающее.

И придающее силы.

Будто та, которая сделала этот дар, встала вдруг за спиной. И Валисию пришлось сделать усилие над собой, чтобы не обернуться, до того явным было ощущение присутствия.

И прикосновения.

И сердце застучало быстрее, отзываясь. А дурной морок спал.

— Уж не вручил ли этого зверя тот, кто создал его? Такого… — жрец протянул руку, но не настолько близко, чтобы конь смог ухватить. — Совершенного, что человеку обычному тяжело удержаться, чтобы не сесть верхом… впрочем, Валисий вот как-то сумел… удержался.

Толпа загудела.

Зашевелилась. И теперь люди посмотрели не на жреца, а на Валисия. И зря он надеялся, что сумеет сказать слово. Не сумеет. Точнее, говорить можно много. Не услышат. Сейчас они слышали лишь того, кто притворялся человеком.

— Я разумный человек, — сказал Валисий только потому, что представление требовало хоть каких-то слов. — И не лезу на любую встреченную по дороге лошадь, как бы красива она ни была. В конце концов, есть те, кто может проверить, объезжен ли жеребец, выучен ли и чему.

Конь кивнул. Мол, так всё и есть.

— Безусловно… и может, слова мои обидели тебя, друг мой, — Тах-Акой сам шагнул к Валисию. — Но… ты знаешь, чего стоит вера.

— Того, чтобы её доказали?

— Именно.

— И как?

— Принеси жертву, — Тах-Акой сунул руку в широкие складки одеяния и вытащил меч в потемневших деревянных ножнах, который и протянул Валисию. — Как было когда-то заведено. Воин сам возлагает дары к ногам божества. Если, конечно, не дрогнет твоя рука…

— Не дрогнет.

— Тогда бери…

— Это…

— Этот клинок был выкован Айлуром из каменной кости небесного зверя и закален в крови нашего отца и пламени злой подземной горы…

— Ценность.

— Великая… и удержать его способна лишь рука истинного воина, сердце которого верно заветам отца, а кровь жива и готова гореть пламенем битвы, — сказано было с насмешкой. — Есть ли в тебе хоть капля живого огня?

А ведь и вправду, сам Тах-Акой держал клинок через ткань своего одеяния. И осторожно.

— А если нет?

— Тогда отец покарает наглеца, дерзнувшего протянуть руки к его оружию…

И улыбка эта. Издевательская.

— И все увидят…

Валисий хмыкнул. Все увидят? Они давно уже видели лишь то, что показывала эта тварь. Но… пускай. Он протянул руки и на них, кажется, с огромным облегчением, упал короткий меч.

Валисий перехватил клинок.

И удивился тому, что рукоять отозвалась жаром. Не злым, скорее было ощущение, что ладонь окутало тепло от костра. И собственный дар потянулся навстречу.

— Меч Айлура да нанесёт удар… — Тах-Акой осклабился и зубы его, белые, показались вдруг острыми.

— Нанесёт, — согласился Валисий, направив пробудившуюся силу в камень. И тот пил, жадно, силясь утолить давний, многовековой голод. Он потянул за рукоять, и меч с радостью покинул ножны. — Только… в давние времена, когда я был моложе, а небеса выше и земля мягче, когда камни казались периной, а воздух мог напитать досыта… тогда я впервые заглянул под сень храма Айлура.

Он сделал шаг к коню, который чуть наклонил голову и потянулся. Цепь напряглась и столб, кажется, слегка накренился.

Хороший столб.

Железный. Толстый.

Показалось, должно быть.

— О да, слыхал я, что в старые времена, как водится, и девы прекрасней, и вино крепче… — правда, теперь голос жреца изменился, сделался суше. Строже.

Настороженней?

— И кровь краснее, — Валисий сделал второй шаг и поднял руки, чтобы конь их видел. Клинок дышал. Он ощущал это дыхание, и кажется, не только он, если взгляд Тах-Акоя был теперь прикован к этому черному клинку. — Да… и тогда воины, если случалось им заглянуть в храм да поклониться тому, кто велик и славен, дарили эту кровь щедро…

Ладонь коснулась кромки.

— Времена меняются, — сказал Тах-Акой. — К чему проливать кровь воинов, малые капли, когда можно…

— Времена меняются, — Валисий медленно провел ладонью по клинку, или клинком по ладони. И кровь потекла тёмной нитью, впрочем, лишь затем, чтобы впитаться в камень. — Но я остался прежним. И потому… первый дар — дар моей крови, отданной добровольно во славу Айлура Истинного, да будет крепки руки его…

По камню клинка побежали всполохи.

Чтоб…

— Ему вручаю я жизнь свою… и кровь… и силу… и себя, — голос вдруг загрохотал, и внутри появилось ощущение… жара? Будто клинок, впитав его силу, теперь спешил отдать её. И эта сила зажигала кровь. И пламя кипело, чтобы…

— Хватит! — окрик жреца отвлёк. — Что ты творишь, с-смертный⁈

И слово это он выплюнул.

— Верни…

— Нет, — Валисий крутанул меч и понял, что не в его силах расстаться с ним. — Ты сам вручил мне его, Тах-Акой…

И кажется, сейчас очень сильно о том жалел.

Что ж, все совершают ошибки. И демоны — не исключение.

— Вер-р-рни…

Слово пророкотал не человек — сами горы. И дымы, растекавшиеся из курительниц, на долю мгновенья застыли, а потом сгустились, превращаясь в змей.

— И ум-р-рёшь быстро!

Замер с поднятой рукой барабанщик и рухнул. Тело же его покрылось ковром туманных змей. И следом упал второй и третий.

Раздался скрежет.

— Ваш бог мертв! — Тах-Акой вскинул руку к небесам. — Тот, прежний, слабый! Его дети отвернулись от него! Предали! И он погиб, оставленный ими! И теперь пришло время нового…

Змеи множились, и черная тень метнулась к ноге. Валисий махнул клинком. Раздалось шипение, и тварь истаяла, но на её место ринулась вторая.

Третья.

Чтоб вас всех…

Кольцо сужалось.

— Хра! — жеребец вскинулся на дыбы и, когда Валисий присел, чтобы не угодить под копыта, выдохнул пламя. Белый сноп его прошелся по туманным тварям, выжигая широкую просеку. А конь мотнул головой, но цепи лишь зазвенели.

— Погоди, — Валисий ухватил за гриву. — Сделка. Я помогаю выбраться тебе, а ты выносишь меня…

Потому что за змеями стояли люди.

Стояли и ждали.

Смотрели.

И глаза их были пусты, как глаза мертвецов.

— Игр! — конь мотнул башкой и глаза его полыхнули алым. Пожалуй, это можно было счесть согласием.

— Тогда в сторону. И цепь натяни. Будет неприятно…

Заговоренное железо сияло рунами, вот только клинок, описав полукруг, коснулся его. И железо рассыпалось. А хвост цепи, натянутой до предела, получив свободу, взметнулся, взлетел над головой Валисия, чтобы ударить кого-то там, за спиной.

— Погоди! Вторая…

Конь молча натянул и вторую. С ней заскрипел, накреняясь и столб. И сама земля задрожала, точно столб не вошёл — пророс в неё, и сейчас жеребец тянул его с корнями.

Клинок прошёл сквозь цепь за мгновенье до того, как столб рухнул на землю. И жеребец, метнувшись в сторону, резко наклонил голову. Железные хлысты цепей рванули вперёд, разбивая клубы черных змей.

— Вот он! — вой жреца перекрыл прочие звуки. — Отступник! Проклятый! Похитивший священный клинок Айлура!

— Сам он мне его отдал! — возмутился Валисий и, крутанувшись, рассек особо прыткую погань, что почти вцепилась в сапог. — Ты видел!

— Гра! — жеребец кивнул и, как-то извернувшись, вдруг распластался на земле. Морда его нырнула между ног, и в следующее мгновенье Валисий оказался на спине. Ноги сдавили бока, а клинок смахнул туманные плети, что рванули к зверю.

— Надо убираться…

И следом, отрезая путь к отступлению, полыхнуло пламя. Костры, до того скорее чадившие, чем горевшие, затрещали и поднялись сплошной стеной синего злого огня.

Конь развернулся.

— Вот… з-задница, — Валисий крутил головой. И конь под ним тоже крутился, изгибаясь совершенно по-змеиному, но оба они не находили пути.

— Хар-рк! — рявкнул конь и, остановившись, резко топнул копытом. От удара этого земля покачнулась, загудела медным тазом. А он, резко отпрыгнув, выдохнул своё пламя, заставив туманных змей отползти.

Но надолго ли хватит жеребца⁈

Хотя… он вскинулся на дыбы, и Валисию пришлось распластаться на узкой спине, обхватив шею руками, и обрушился на землю уже всей своей тяжестью. И та снова дрогнула, а горы отозвались тяжелым вздохом, который бывает за мгновенье до спуска лавины.

По земле же поползли трещины, норовя разорвать преграду огненной стены.

— Погоди. Не бей всюду сразу, только зря силы потратишь. Можешь вон туда? Там дорога на крепость будет… и людей немного, если прорвемся, то там тебя точно никто не остановит…

— Урм, — конь качнул головой и приподнял ногу.

— Погоди… — в голову пришла идея. — Ты бьешь, я следом своим огнем… пламя на пламя, может, всё не потушу, но проход открыть постараюсь.

Жеребец оглянулся и кивнул.

А потом резко, с места, отпрыгнул в сторону, чтобы, опустившись на все четыре ноги крутануться и зубами перекусить очередную ленту. И попятившись, пригнулся, явно выбирая место для удара.

Валисий сделал вдох, и клинок откликнулся обещанием поделиться с силой.

Он успел уловить момент, когда конь снова вскинулся, и даже ощутил силу, запертую внутри тела животного — если это можно было назвать животным, тут Валисий несколько сомневался. Он сдавил бока коленями и сам удивился, что каким-то чудом держится на этой гладкой скользкой спине.

И волна от удара полетела вперёд, опрокидывая застывших барабанщиков. И с хрустом поползли трещины, расширяясь, будто скала рвалась изнутри. Полыхнули и резко просели огни. Синее пламя пригнулось, закипело черным дымом, создавая новых тварей. А те потекли в расщелины.

Валисий осклабился и, взмахнув клинком, направил силу. И пламя его выплеснулось белым потоком, полетело по проложенной на камнях дороге.

Темные твари вспыхнули и рассыпались клочьями пепла. А чужой огонь просто исчез. И Валисий так же рывком остановил силу, забрал остатки её, чего прежде не умел.

Но…

Хороший клинок.

И конь хороший. И…

Люди.

Они стояли плотными рядами. Плечо к плечу. Стояли. Смотрели. Что видели? Лица их поразили пустотой. Это не лица живых, это…

— Ты силён, дитя яростной крови. Выходит, не все его сыны сгинули, но… — жрец стоял, скрестив руки на груди, и казалось, что всё это представление лишь развлекло его.

— Справимся? — Валисий прикинул, что до Тах-Акоя не так и далеко, но…

Конь качнул головой.

— Тогда надо уходить…

Жрец же запрокинул голову, вскинул руки и в них заклубилась новая тьма, от которой к людям протянулись нити.

— Убейте! Убейте их во славу Айлура! — этот вой пронесся над ущельем, и люди, до сего момента неподвижные, качнулись. Ещё немного и вся эта толпа придёт в движение, ринется, покорная воле существа, которое совершенно точно не было человеком.

— Отходим… и…

Проклятье! Валисий готов сражаться, но убивать тех, кто по сути своей не понимает, что творит? С кем он ещё недавно сидел у одного костра? Делил воду и хлеб? И…

Он не готов.

Это… слишком.

Конь попятился и оскалился, явно не испытывая ни малейших моральных терзаний. Он подобрался, явно готовый прыгнуть.

Только…

— Давай! — тонкий крик раздался за мгновенье до того, как скалы вновь вздрогнули, и жрец обернулся, а облако тьмы в его руках вдруг вскипело ядовитой деленью. И тварь заорала.

Теперь она заорала совсем иным голосом. И столько боли было в этом крике, столько силы, что там, в голове Валисия, что-то да лопнуло. И теплое, живое, потекло по шее.

А конь-таки прыгнул.