Глава 5 Где опять всё идёт не по плану

Все было хорошо, пока дозорные не подали весть о наступающем полке, и пока в ворота не ударил таран. Началась подготовка. В бойницы и на стены встали лучники и арбалетчики.

О некоторых неоднозначных моментах в организации обороны крепостей.

Певцов заменили.

Тела унесли, пусть и недалеко. Увы, всё-таки работа в пещерах имела свои недостатки, поэтому запах мертвечины пробивался сквозь аромат благовоний. Аахым протянул руки, на которые упало подогретое влажное полотенце. Другим таким же младший жрец поспешно промокнул лицо.

— Продолжаем, господин? — уточнил он шепотом.

— Погоди…

Камни на алтаре ещё светились, но уже не так ярко. Значит, большая часть силы ушла и да… врата почти открыли. А возлюбленный сын Айлура, откликнувшись на зов, занял место на изломе миров. Он был велик, грозен и самим видом своим внушал ужас.

Демон…

Надо запретить это слово, как оскорбительное. Дети Айлура чужды человеческому пониманию, но это не делает их менее божественными.

— Давай следующего, — Аахым размял пальцы и, вытащив из складок одеяния махонькую флягу, пригубил напиток, разгоняющий кровь. Закрыл глаза, наслаждаясь теплом и ощущением близости к чему-то воистину могучему. И теперь, в состоянии измененном, он слышал не только фальшивые ноты в пении и скрежет камней, но и сдавленное, тяжелое дыхание младшего жреца.

Да, сутки на ногах — это тяжело с непривычки.

Особенно тому, кого ещё по-настоящему не коснулись изменения. О, и жадность во взгляде тоже знакома. Парнишка уже попробовал божественной крови. Ощутил, каково это, когда пламя наполняет тело силой и на краткие три удара сердца ты становишься равен богам, правда, потом сила уходит, что само по себе мучительно. А уж возвращение из бога в человека…

— Тащи следующего, пока канал не схлопнулся, — он размял пальцы, поднял клинок и отер его об одеяния. Благо, не торжественное богослужение и производить впечатление особо не нужно. А одеяния нынешние и без того на выброс.

Новая жертва пыталась сопротивляться.

Мужчина. С виду крепкий, но обострившееся чутье уловило особый запах болезни, что пряталась там, внутри. Аахым, пожалуй, мог бы и увидеть черные пятна в легких, от которых начали расползаться нити. Еще год или два и раб начал бы кашлять.

Болеть.

Так что участь его все одно была незавидна.

Впрочем, и растянутый на алтаре, с заткнутым ртом — Аахым не любил криков — он продолжал вращать глазами и корчить рожи.

Хорошо.

Очень хорошо.

Дети Айлура любят сильные души.

Клинок, прочертив путь от ключиц к точке, в которой смыкались ребра, замер. Теперь поворот, чтобы пробить кожу, пустив первую кровь. И несколько штрихов знаком Айлура…

Заглянуть в глаза.

И губы сами выталкивают слово, которое начинает обряд. Это слово тяжело, оно не предназначено для человеческого горла, а потому становится солоно, и собственная кровь капает на жертву.

Взмах клинка.

Смерть.

Она заставляет зажмуриться от удовольствия. Сила… сила вытекает с кровью, чтобы попасть в путы алтарных камней. И уже в них бурлит, пытаясь пробиться сквозь узкое русло каналов.

И дальше.

И душу вытягивает за собой, направляя её туда, где ждет её сын Айлура.

— Господин, — младший жрец промакивает лицо теплым полотенцем. — Следующего?

— Нет, погоди…

Камни раскалены. Силы в покойнике оказалось прилично.

— Пусть уберут и не спешите…

А ведь Аахым говорил.

Он предупреждал, что не тот случай, когда нужно трястись над закромами. Он к старшему жрецу ходил, объяснял, показывал расчеты и доказывал, что запас прочности низкий.

А что в итоге?

Старик выслушал, покивал трясущейся башкой, да благословил на подвиг во имя веры. Мол, пусть станет это испытанием…

Станет.

Уже стало.

Рука сама потянулась к фляге, но Аахым удержался. Отступил, присел на пол, скрестив ноги, и выдохнул.

Равновесие и спокойствие.

Спокойствие и равновесие.

Это и вправду испытание, но он пройдет его успешно, доказав не только свою полезность, но и силу… а там… Айлур Кровавый давно уже заждался возлюбленного сына своего, пусть даже кровь Айлура и даровала тому многолетие, но не вечность. И когда место Верховного освободится, Аахым сумеет сделать так, чтобы его занял достойный. Губы сами растянулись в улыбке.

Но тотчас кто-то из певчих запнулся и, оборвав тонкую нить заклятья, стал заваливаться на бок. Благо, служители подхватили и быстро, пока разрыв в ткани бытия не затянулся, толкнули на освободившееся место следующего. И снова зазвучали голоса.

Правда…

Что-то изменилось.

Рядом.

Неуловимо.

Так, будто… неприятное чувство, как крошки в чистой постели… и понять, что не так, не выходит. Взревел демон.

И успокоился.

Потоки силы забурлили… камни, камни-камни… запасных всего дюжина, и те встроены в контур и получили часть нагрузки. Выдержат? Или нет?

Или…

Крик ужаса вырвал из размышлений, впрочем, тотчас оборвался.

— Я же сказал погоди. И рты им…

— Учитель… там…

Больше мальчишка ничего не успел сказать. Он вдруг захрипел, засипел и забился пойманной рыбой в чужих руках. А потом что-то хрустнуло в шее, и мальчишка затих, чтобы упасть. И ладно, просто упасть и умереть, хуже, что не на алтарь. Ничто так не раздражало Аахыма, как бессмысленная смерть. Он хотел даже возмутиться, но сообразил вдруг, что так не должно быть.

Точно не должно быть.

Он поднялся.

Хотел вскочить, но тело двигалось медленно. Так всегда бывает, когда разум выбирается из потока силы, и Аахым понимал, что не успевает… а ещё чувствовал рядом силу иного толка.

Враждебного.

И эта сила свила гнездо в груди мертвеца. Аахым даже узнал его. Тот самый, последний.

Упёртый.

И теперь после смерти не успокоился. После смерти? Мертвецы не восстают! Не те, у кого вырезали сердце во славу Айлура, не… а этот вот вернулся.

Он стоял над мертвым мальчишкой, измазанный черной кровью, страшный, с дырой в груди. Живой. Точнее немёртвый.

— Некромант, — Аахым вытянул руку и крикнул певцам. — Проклятый! Вы там! Не сметь останавливаться! Кто замолчит, пойдет на алтарь…

И певцы поняли.

Его они боялись больше, чем восставшего мертвеца. А некромант… как он сюда пробрался? Через ущелье, что само по себе было защитой, через патрули и сторожевых химер, в пещеры…

Ходы перекрыты.

Тропы сторожат. А он… сумел. Хитрая тварь!

— Уходи, — сила, которая принадлежала богу, закипела в руках. — Я приказываю, проклятый… и тебе, ты… на тебе печать Айлура! И ты должен уйти к нему…

Мертвец молча поднял руку, а потом согнул пальцы, оставив торчать один.

Чуть склонил голову, а затем быстрым неуловимым движением ткнул этим пальцем в глаз. Аахым успел ударить в ответ, и сила Айлура выплеснулась на тело. Мертвец вспыхнул, но это его не остановило.

И ослепший от боли Аахым взвыл.

И голос его был до того громок, что певцы все-таки замолчали, а он, отшатнувшись, вновь ударил, только… как убить того, кто уже мертв? Кто…

Руки мертвеца сомкнулись на шее. От него несло гарью и смрадом гниющего тела, и чем-то ещё. Этот третий запах, чуждой уродливой силы, вызывал такое отвращение, что сам Аахым на долю мгновенья утратил самообладание и тоже закричал, жалко, тонко.

А потом, когда совладал с собой, стало поздно.

Он упал на алтарный камень, и тяжелая, объятая пламенем рука придавила сверху, не позволяя подняться. А вторая сложенными щепотью пальцами ударила в мягкий живот, пробивая плоть.

И Аахым захлебнулся от боли.

Он почувствовал, как выдирают сердце. И что оно ещё бьется, трепещет в руках восставшего мертвеца. И что кровь, попав на руны алтаря, сплелась с ними сетью. И в сеть эту угодила душа Аахыма. Её вдруг потянуло.

Туда, вниз, по тонкой, но диво прочной нити.

— Нет! — Аахым вдруг осознал, что произойдет дальше. Мир сделался серым, вязким. И он сам, сколь ни рвался, не способен был получить свободу. Душа рвалась, но не имела сил вырваться.

И…

Аахым видел то, что происходит вовне.

Мертвецов, что один за другим выходят, чтобы найти своих жертв. Вот только эти двигались иначе, рывками, покачиваясь, будто кто-то извне управлял ими, как дитя управляет куклами.

Но мертвецы-куклы тоже справлялись.

Находили жертв.

Вот кто-то ударил камнем по голове певца, и тот рухнул. Вот другой просто вцепился в волосы и потянул куда-то человека, вопящего, брыкающегося… вот третий… и четвертый. И нить молитвы оборвалась, а следом, спустя мгновенье, задрожали стены реального мира, готовые рухнуть под собственной тяжестью.

Нет! Тогда все зря, тогда…

Нить дернула, и душа полетела ниже, а потом её поймали, сдавили когтистой лапой. И это тоже было больно.

— Я… — Аахым развернулся, чтобы увидеть уродливую покрытую шипами харю демона. — Отпусти меня! Немедленно! Я жрец! Я твой повелитель! Я…

Тварь разглядывала его с интересом. В выпученных глазах её отражался сам Аахым, но и только. Ни искры разума, ни тени его… и пасть раскрылась широко.

Аахым заорал, но… кто его слышал⁈

Хан Валисий осознал, что совершил ошибку. Точнее не он, но его отец, который решил, что этот шанс нельзя упустить.

Как же. Их род древен.

Их род славен.

Их род незаслуженно позабыт. И обнищал потому, что хан позабыл, чем живут истинные дети Танери… что холодное железо создано, чтобы проливать кровь, а не…

Голос отца, сипловатый и злой, нашел поддержку среди других голосов. А храмовники подсказали, как и что надо говорить, чтобы быть услышанным. И собрав недовольных, предложили возродить былую славу.

Храмы… нельзя верить храмовникам.

И сейчас, глядя на собравшихся в пещере, Валисий с трудом сдерживал желание заорать. Да и то потому, что крик показал бы бессилие его.

Надо было возразить отцу… но он возражал, за что и получил плетью по спине. Старик, переживший несколько войн, назвал Валисия трусом. А объяснить, что это не трусость… что не из страха он… не из того страха, который заставляет отступать с поля боя, но из того, что сжимает сердце ледяной рукой при мысли о сестрах и младших братьях, на которых падет гнев хана…

Нет, старик не готов был слушать.

И младшие… они смотрели так, будто самими этими сомнениями Валисий показал собственную слабость. В глазах их, прежде восторженных, он увидел презрение.

И отец, указав на них, сказал, что, если Валисий не готов пойти, то другие сыновья точно не опозорят его седины.

Тогда Валисий промолчал.

Склонился ниже перед родительской волей и сказал, что не нужно отправлять младших. Он сам пойдёт, ибо он — лишь меч разящий, тогда как отец — рука, которая этот меч держит. И что хороший сын всегда исполнит отцовскую волю, чего бы это не стоило.

— Ты больно мрачен, Валисий, — произнес Этай-хан, сидящий рядом. — Не веришь нашему другу?

— Жрецам верить — ума не иметь, — Валисий окинул взглядом собравшихся.

Воинство?

Разнородное и бестолковое.

У дальней стены устроились Итшеры, сразу четверо братьев, каждый со своей сотней. Впрочем, сотня — это громко сказано. Может, в былые времена и водили они сотни, а теперь хорошо, если десятка два бойцов привели. Правда, бойцы свирепые, тут сказать нечего…

Говорят, род раскололся.

Младшая ветвь откликнулась на призыв Великого хана и ушла служить, кто-то даже в Золотые пробился. А остальным нашли место в ханских гарнизонах, и тоже с перспективой. И променяли они волю с гордостью на право носить цвета хана…

Валисий и сам подумывал.

Правда, он староват для такого, но…

Старшие Итшеры здесь. Пьют и веселятся, вспоминают о подвигах былых, меряются красотой клинков, да только клинки те, как и доспех, от храмов получены.

И в долг, а не в дар.

Хорош союзник, нечего сказать.

Дальше, в тени стены прячется молчаливый Эвилий. Тонкокостный, сухолицый, поджарый, как степной волк. И опасный, как скорпион. Род его не богат, но знатен.

И хану верен был.

Так что странно видеть его здесь. И потому взгляд Валисия снова и снова возвращался к фигуре, что застыла с кубком в руке.

— Девку с братом не поделил. Он всё не женился. Говорил, ищет особую, такую… ну, сам понимаешь, — Этай-хан явно скучал, и интерес заметил, и счел нужным пояснить.

Валисий кивнул. Знает он, что такое сердца боль.

Он тоже не женат.

Как его Аимет умерла родами, так больше и не сподобился, хотя отец сперва намекал, потом требовал, потом и плеть изломал о непокорную спину, но… Валисий просто не мог.

Не хотел.

И в кои-то веки не уступил отцу. Сказал, что род на нём не прервется, младшие братья вон есть. Если с ним чего и приключится, они протянут нить крови. Так что да, он понимал Эвилия.

— Вот и встретил такую, что глянулась. И отца попросил, чтоб отправился с дарами, как оно положено. Узнал, не сговорена ли красавица, да и просто… тот и отправился. А с собой брата старшего прихватил. Ему девка тоже глянулась. Так что сговориться сговорились, но…

Эвилий повернулся, будто почуяв, что о нем говорят. И Валисий склонил голову.

— Нехорошо, — произнес он. — Когда брат с братом так…

— Ну да… так-то… Эвилий сразу и отделился. Точнее как… земли-то ему не досталось, но коня забрал, людей кликнул. Его знают. Уважают. Вот и пошли.

Но куда идти?

Почему не под руку хана?

Или… самому уйти легко. Воину в поле и ветер друг, а земля за перину сойдет, но, когда с тобой люди, все сложнее. Людей кормить надо. И их коней, и их семьи. А храмы всегда привечали воинов.

Храмы богаты.

Золото же многие проблемы решить способно. Только…

— Не так что-то? — поинтересовался Этай-хан.

— Всё не так, — тревога внутри нарастала. — Жрецы обещали, что крепость рухнет. А она стоит. Теперь демона вызывают…

— Возлюбленного сына Айлура…

— Кучу дерьма можно назвать розой, но от этого иначе пахнуть она не станет.

Этай-хан хохотнул.

— А ты прям поэт…

— Я не поэт. Я… неспокойно, — Валисий потрогал глазницу и, поморщившись, вытащил стекляшку, которая вдруг показалась неудобной, мешающей. — Демоны — твари, с которыми людям не по пути. Всегда тварями были. И наши предки завещали демонов бить, себя не жалея. А жрецы вот людей режут им на радость. Я же тут сижу. Сижу и жду, когда зарежут столько, чтобы демон явился.

— Явился и ударил по врагам…

— По врагам и мы могли бы ударить. Ты же видел. Крепость почти не охраняют. Людей там мизер. Почему нельзя было нормально? Чтоб… не знаю… по-человечески? Обойти. Подняться по стенам. Вырезать часовых. Открыть ворота…

Раздражение, кипевшее внутри столько времени, выплеснулось.

— Почему мы, воины, сидим здесь и пируем, празднуем победу, которой нет? И… это вот всё…

Прозвучало громко. Вот только слова эти вызвали смех. Этай-хан поморщился и произнес:

— Жрецы…

— Жрецы, обряженные в платья, командуют воинами, — Валисий тряхнул головой. И замер.

Ухо уловило неправильный звук. И Валисий вскочил.

— К бою!

Он не знал, что случилось, но знал — случилось. То самое чутье, которое некогда позволило поднять сотню по тревоге задолго до того, как взвыли трубы. И отразить удар. И выскочить, сохранив жизнь свою и своих людей… не всех, да, но многих.

И заныл утраченный глаз.

И меч покинул ножны. И…

— Валисий, хватит уже…

Только Эвилий вскочил на ноги, прочие же сидят. Смотрят с недоумением, с насмешкой даже… люди… они слушали сперва его, потом жреца.

Теперь и вовсе не хотят больше слушать.

Хотят пить и делить призрачную добычу.

— К бою! Что-то идет не так! — Валисий повернулся к выходу. — Пение смолкло… слышите? И… кричат…

— Жертвы кричат, — отмахнулся кто-то из младших, вытягиваясь на ковре. — А ты, старик, стал слишком тревожен.

— К выходу, — Эвилий перемахнул и через серебряный поднос с остатками барашка, и через полулежащего Тинрета, который лишь сонно моргнул. Всегда он был неравнодушен к вину. И Эвилий, не удержавшись, отвесил пинка. — Вставайте, ленивые задницы!

Этот звук терялся среди прочих.

Тихий шелест. Так трется о камни змеиная чешуя. Или ноги… босые ноги, не способные оторваться от земли. Много босых ног.

И силы…

Воздух принёс её запах, точнее запах мертвечины, который был смешан с тонким ароматом тьмы. Валисий узнал и эту смесь. Тот, кто однажды вдохнул такое, до смерти не забудет:

— Некромант! Мертвецы…

Первыми шли певчие… обнаженные, расписанные узорами, они сжимали в руках камни, и взгляд их был полон безумия…

— К выходу, — Эвилий оказался рядом. — Все! Вперед! Вместе!

Ханы завозились.

Они были воинами, но… удара не ждали. Мертвецов не ждали.

— Отступаем, — Эвилий указал на выход.

— Погоди, — Валисий сунул бесполезный меч в ножны. А вот пламя в руках заклубилось. Сила отозвалась тяжко, с натугой. Ей не нравилось то, что происходило рядом.

Демоны…

Демоны меняют мироздание. И сила огня отказывается подчиняться. Но сам вид пламени мертвецов задержал. Пусть на мгновенье, но…

— Отступаем! — повторил Эвилий, и голос его перекрыл крики. — К выходу! Кто огневик, бейте… только не заденьте… чтоб!

Он выругался, когда несколько огненных шаров, выпущенных напуганными людьми, ударили не столько в мертвецов, сколько в других…

И Валисий ясно осознал — этот бой не будет легким.

— За меня, давай. Вода? Держись. Руби плетями. На куски, — он указал за спину, и Эвилий не стал спорить.

Этай тоже оказался рядом.

Кто-то вопил, кто-то кружился, пытаясь отбиться от мертвецов клинком. Кто-то умирал, чтобы…

— Некромант, — шёпот раздался над ухом. — Они притащили в крепость некроманта…

Когда перед Валисием возник жрец с оскаленной пастью и дыркой в груди, он не стал раздумывать, ударил всей силой, которую имел. Белое пламя охватило тело, и жрец упал под ноги прочим.

А Эвилий, ухватив за пояс, потянул.

— Кто сумеет, тот выберется. Ты сделал, что должно…

И это были правильные слова. Но легче не становилось. И словно подтверждая, что все пошло не так, как должно, где-то там, внизу, возопил демон…