Глава 25. Милослава

Глава 25. Милослава

Смущаюсь страшно, а Литвинов, как всегда, неуязвим.

И вообще, что это за мужчина? Почему ему так идут все эти странные плащи, пиджаки и пальто?

Я таких никогда не встречала…

Помню, мой Андрей носил пуховики и куртки.

Этого я в пуховике не представляю.

Улица с ее автомобильным движением остается где-то позади. Я осматриваю широкие плечи, роскошные цветы, загадочные оранжевые пакеты. Сильные ручищи, которые все держат.

И меня могли бы? Да?

Неужели это… все мне?

ЖКХ, вы чо творите?

Я ведь не заказывала.

Сантехника - это да. Унитаз, зараза, капает. В смысле, не мы в него, а он. На нас. Мы, конечно, меняем ведра, сливаем, приноровились уже, но… хотелось бы исправить. Так сказать, чтобы все по фен Шую было и деньги из дома не утекали. Там и нечему особо.

Так, о чем это я…

- Куда понеслась? - переспрашивает для глупеньких.

- В аптеку… - брякаю зачем-то.

- У тебя болит что-то?

Буровит взглядом, как МРТ.

Лицо, шею, грудь, ниже…

На лице ни намека на улыбку.

Будто тоже это все… не заказывал, а ему вот… принесли. Жри чё дают. И он не знает, что теперь с этим делать.

Но это секунд пять длится. Не дольше.

Придумывает всё-таки…

Цветы и пакеты летят мордой в асфальт, а я падаю прямиком в мужские объятия. Давид (Андреевич) лапает меня на пустынной московской улочке. Склонившись, трется щетиной о мое лицо и настойчиво отыскивает губы. Я делаю вид, что сопротивляюсь, но во мне так много игристого, что тоже хочется быть игривой.

Ну а чего он? Такой хороший…

Съесть хочется.

- М-м-м-м… - включаюсь в процесс. - Давид… Не…Андреевич.

Литвинов целует жадно и нахрапом, но что удивительно - как-то бережно. По-мужски. Меня так никогда не целовали.

Андрей…

Боже, зачем я его сейчас вспоминаю?

Отстранившись, обвиваю мощную шею и кончиками пальцев касаюсь жестких волос на затылке. Смотрю в прищуренные голубые глаза.

Смущаюсь, как девчонка. На дворе ночь, а в груди жаворонки.

- Так что болит, Мила? - Давид отклоняется и ласково ведет вниз по спине, зависает чуть ниже поясницы, выдерживая хоть какие-то правила приличия.

Прижимаюсь обеими лапками к мужской груди.

- Я…

Что там у меня может болеть?

- Колено… - без зазрения совести вру. - Бурсит.

Спасибо Шмалеву.

Заболевание мне навеял.

- Ну пойдем, - грозный волхв ведет меня к бетонному поребрику, садит и скидывает к моим ногам все свои дары. Сам присаживается рядом. - Хочу сказать, глупо как-то вышло… - обхватывает мою лодыжку и стягивает туфлю, с особым пристрастием рассматривая оба колена.

Черт?

Это я получается уже себе купон на «полежать» выбиваю?

- И ты… вернее вы… Давид Андреевич, меня извините.

- Я… Говорил… В общем, не имел в виду конкретно пацаненка твоего…

- Савелий все мне рассказал, не нужно его выгораживать. Очень жаль, что так вышло с вашей машиной. - предусмотрительно умалчиваю о возмещении ущерба. Мы, конечно, за справедливость, но не настолько же. Скашиваю взгляд. - А цветы очень красивые… Мои?

- Твои.

Прижимаю к себе нежно и пропадаю в тонком смешанном аромате роз и табака.

- И это твое! - следом Литвинов вручает пакеты.

- Как много всего… - закусываю нижнюю губу.

- Нормально.

- Спасибо! - я, конечно же, откладываю букет и тянусь открывать. Прямо не терпится. А там коробка и бумага, бумага, бумага… Тонкая такая, хрустящая, приятная на ощупь. Я уже и ей рада.

- Надеюсь, с размером угадал.

- Боже! - прислоняю ладони к пылающему после поцелуя лицу. - Как это… восхитительно!

Подбираю челюсть с асфальта, пока мужские руки массируют мои ножки.

Это… туфли.

Но необычные.

Небесно-голубые, как глаза самого Литвинова.

Какие-то невероятно красивые и сияющие. С пружинками, которые должны обвивать ноги почти до колена, и висюльками.

- Нравятся?

- Очень. Только у меня ноги к ним не подходят… - тут же расстраиваюсь. - Нужны поизящнее. Придется снова на диету садиться…

На мрачном лице искреннее возмущение.

- Отставить критику! - грозно командует и забирает туфельку. - Давай-ка сюда.

Обувает.

- Ну вот. - приятно поглаживает. - Ещё скажи неизящно!

Я смеюсь.

- В ваших руках все изящно.

- Тогда будем держаться рядом. Отставить диету… На хер!

- Ладно… - смущенно вздыхаю. Висюльки качаются. - И платье к этим туфлям не подходит…

- Так надо снять… - ошпаривает взглядом.

- Давид Андреевич… - ахаю.

- В смысле туфли… - лавирует между правильными ответами.

- Не хочу! Мне нравятся. А там что? - позариваюсь на второй пакет.

- Такие же. Только розовые…

Внутренности словно кипятком ошпаривает. Сердце навылет.

Вот солдафон же.

А все замечает.

- Вау! Теперь надо их гендер-пати выгулять.

- И ты туда же? - прищуривается. - Я против вот этих всех… лясим-трясим.

- Это ж модно.

Смотрит волком.

Догадываюсь.

- Гендер-пати - это праздник будущих родителей. - подсказываю аккуратно и… поправляю воротник его плаща, касаясь шеи. - Приглашают родственников, друзей, заказывают ведущего и торт.

Напряженное лицо расслабляется.

Откуда ему знать такое?

- Бедный ведущий.

- Почему?

- Так заказывают…

Улыбаюсь. Солдафонский юмор.

- Гости одеваются в голубой и розовый, а будущие мама и папа на празднике узнают пол ребёнка.

- Как так? Прямо при всех? - морщится.

- Ну вернее, узнают раньше. Узистка записывает пол на бумажку и убирает в специальный конверт, который передают кондитеру. А он, в свою очередь, готовит торт. С розовой или голубой начинкой.

- Как-то все сильно поменялось… - недовольно ворчит.

Молча осмысливаем.

Меня вдруг одолевает счастье.

Большое и обволакивающее.

Сорок лет.

Дети растут, мама, слава богу, здоровая, работа любимая и… туфли эти на ногах. Сверху бантиком - в руках Литвинова. Как последняя капля!

- Мне сегодня тридцать десять лет… - прижавшись к ладони щекой, вздыхаю умиротворенно, смахиваю слезу и разглаживаю шуршащий подол платья.

- Тридцать десять? - улыбается.

- А потом будет тридцать одиннадцать, тридцать двенадцать, тридцать тринадцать…

- Логика понятна.

- Кстати, Давид Андреевич, а сколько вам лет? - украдкой смотрю.

- Сорок пять.

- Мммм… Тридцать пятнадцать…

- Давай-ка отвезу тебя домой. - говорит он, сначала зацепляя мои красные лакированные лодочки, а затем и меня.

Чувствуя легкое головокружение, прижимаюсь к надежному плечу и вдыхаю аромат табака. И почему он в последнее время кажется таким приятным? Снова поражаюсь.

- Вы меня возле подъезда выгрузите, - даю указания, чтобы он ничего не подумал.

И я не подумала.

- У меня дома дети! - быстро вру.

Литвинов иронично усмехается. Будто все знает.

- Боитесь, что ваши дети меня увидят и испугаются?

- Нет, что вы. Боюсь, что вы их увидите и испугаетесь… - улыбаюсь в лацкан пиджака, вспоминая о нашей прошлой ссоре. - Шучу, Давид Андреевич. У меня прекрасные, спокойные, воспитанные дети.

- Кто бы сомневался.

- А я хорошая, порядочная мать! - напоминаю, прижимаясь к мужской шее.

Больше себе, конечно, напоминаю.

Больше себе…

Мой каникулярный десант под предводительством мамы на днях был вывезен в Коптяки. На все лето.

Квартира сияет чистотой и абсолютно свободна.

В том числе для разврата, коего она не видела.

Ну и зачем же ты врешь, Мила? - украдкой поглядываю на Литвинова, следящего за дорогой.

Потому что боишься!

Что в гости проситься будет боишься, а ты… пустишь.

Уж сильно хочется… пустить!