Глава 7. Милослава.
Глава 7. Милослава.
- Ты можешь толком объяснить, что там произошло?
- Пожар… - всхлипываю, перебирая пальцами салфетку, втиснутую мне в руку уже в машине вместе с водой.
Вереница московских улиц остается позади, а ночной МКАД встречает небывалой пустотой. Это несказанно радует, потому что хочется поскорее добраться до Коптяков и обнять детей.
Только тогда успокоюсь, что они живы и невредимы.
- Как все случилось? - спрашивает он напряженно.
- Они делали… петушки.
- Петушки?
- Сахарные…
- На хрена им сахарные петушки?
- Господи, что за вопрос? Чтобы их сосать, конечно! - развожу руками.
- Это у вас семейное, скажи? - ворчит, но его рука опускается на мою коленку и приободряюще ее сжимает.
- Давид! Вот сейчас вообще несмешно! - всхлипываю.
Вздыхает.
- Это же традиции Советского союза, - пылко защищаю маму. - Она хотела расширить кругозор детей. Так сказать, показать им наш культурный код.
- Заодно ещё и настоящих пожарных показала.
Я снова представляю себе весь этот ужас, что испытала на себе Богдана. Рассказываю, о чем успела расспросить шокированных родных.
- Мама с Савой пошли в теплицу, чтобы огурцы подвязать, а за плитой оставили смотреть дочь.
- Сколько ей? Напомни.
- Ей десять, Давид. - безобразно шмыгаю носом.
- Все логично. Человек надежный.
- Нет, конечно.
А я умом все понимаю.
Ну зачем они на Дану это все оставили?
Она ведь ребёнок совсем, хоть и прикидывается самостоятельной, под стать старшему брату. Могла ещё и пострадать при пожаре. Господи, только бы все обошлось.
- Богдана смышленая очень. Правда. Иногда кажется, что умнее нас всех…
- Десятилетний ребёнок? Ты слишком к себе критична, - Давид качает головой и, выехав на загородную трассу, как следует давит на газ, а я снова реву.
Громко.
- Что уж теперь слезы лить, Мила? Главное, все живы, и никто не пострадал. Там дальше разберемся.
Я сглатываю и думаю, как же прекрасно, когда в твоей жизни появляется Мистер Разберемся. Это даже лучше, чем Мистер Пропер.
- Кухня полностью выгорела, весь дом в саже. Жить там сейчас невозможно, а я столько там уже сделала и столько ещё собиралась. Посадить редис, кабачки… цветы посадить…
- Садистка моя! - подкуривая, грубовато выдает, а потом коленку гладит ласково.
Вот как так в нем это сочетается?
Грубость и ласка, серьёзность и юмор, полное присутствие и редкое ощущение, что он не со мной. Как?
До Коптяков успокоиться не успеваю, а едва вижу потемневшую крышу и сборище людей, выскакиваю из «Вольво» и несусь к детям.
- Мамочка! - хнычет Дана.
- Мам. - грустно обнимает Сава.
Вот они мои родные. Чумазые, перепуганные, но живые. Самые-самые лучшие у меня, золотые. И ни пятерок, ни заслуг мне не надо. Лишь бы здоровенькие были. Живехонькие!
- Мамуль, ты как? - я смотрю на нее, а она кажется потерянной.
Чего уж ругаться?
Она сама вон перепуганная какая.
Тоже чумазая.
А потом смотрю на свой домик и плачу навзрыд, потому что приходит ощущение, что это конец очень важной эпохи. Что-то личное и ценное сгорело вместе с домом, какая-то часть меня и ещё одна - связанная с Андреем.
Давид теряется в толпе. Хотя нет. Вот же он. Общается со спасателями, периодически посматривает в мою сторону, а у меня внутри вдруг до ужаса все холодеет.
- Мама! - кричу так, что все оборачиваются. - Где Дуся?
- Я не знаю, - всполошившись, она смотрит по сторонам.
- Как это ты не знаешь? Неужели никто из вас не вспомнил о кошке? - места себе не нахожу.
Соседи начинают оглядываться по сторонам, а я, придерживая жакет и проваливаясь каблуками в газон, бегу к дому, чтобы поинтересоваться у одного из пожарных:
- Вы кошку не видели? Маленькая такая. Светленькая. С глазами.
- С глазами никого там не видел или… задохнулась. - тот отвечает очень равнодушно.
- Что? Господи! Дуся…
Смотрю по сторонам.
Я затягиваюсь неприятным запахом гари, а внутри все сжимается так сильно, что я не сразу чувствую, как Давид разворачивает меня к себе и обнимает.
- Что ещё случилось?
- Кошка потерялась.
- Какая кошка?
- Моя. Они сказали - задохнулась.
- Сейчас найдем.
Тут же организовывается целая группа по поиску Авдотьи.
Мы ищем ее везде: под кустами, в теплице и в пристрое, на других участках.
Зовем, кыскыскаем, плачем.
А потом происходит чудо.
- Вот. Нашел у соседей, забилась под крыльцо. - несет Давид теперь уже черное, дрожащее тельце.
Голубая рубашка тоже в саже.
Как и мой розовый жакет.
- Ваша? - спрашивает. - Шерсть, видимо, обгорела.
- Она, вообще-то, бесшерстная, - я смеюсь и плачу. - Лысая.
Прижимаю к себе Авдотью, а Литвинов прижимает мою голову к своему плечу.
- Спасибо тебе!
Сквозь слезы смотрю на Давида и глажу его по небритой щеке.
Теперь тоже чумазой.
Я… на полном серьёзе в этот момент влюбляюсь в него снова.
В третий раз за это лето.
Именно такого мужчину я искала у Джейн Остен, Шарлотты Бронте и Джудит Макнот. Сильного, решительного, пусть и не всегда понятного. Искала в книгах, а нашла в реальности.
Неужели так бывает? В тридцать девять лет и одиннадцать месяцев?
Чтобы отвлечься от хлынувших в сердце любви и нежности, смотрю по сторонам. Часть соседей уже разошлась, одна пожарная машина уехала, вторая ещё здесь.
На дом даже смотреть не могу. Больно.
- Мой огород… Я так хотела этим летом больше времени проводить на свежем воздухе, - расстроенно смотрю на вытоптанное за время тушения поле.
- Нашла из-за чего страдать, Мила. - Давид гремит над ухом.
- Я мечтала о даче…
- Ты можешь воспользоваться моей.
- Правда? - задираю голову повыше.
- Правда. Стоит бесхозная и ждет какую-нибудь садистку. - Он прищуривается, словно в его голове зреет какой-то план.
Моя семья - притихшая и потрепанная - смотрит на нас изумленно. В этом хаосе я даже не успела всех подготовить.
Обтираю лицо от слез платком и веду знакомить.
- Мама, Савелий, Богдана. Это Давид Андреевич - мой… друг.
Он смотрит на меня немного иронично.
- Давид. Это моя мама - Нонна. И мои дети. С Савелием вы уже знакомы.
- Да уж.
- Здравствуйте. - тянет руку сын.
- А это Дана.
- Богдана. - вытерев сопли, тоже тянет.
Литвинова серьёзно сжимает ее ладонь.
Все неловко молчат.
Только моя мама вздыхает.
- Давид Андреевич, любезно предложил воспользоваться его дачей, мама.
Она все это время подобострастно смотрит на полковника и, кое-как отвлекаясь, принимает у меня кошку:
- А ягоды там имеются?
- Какие ещё ягоды?
- Малина, черная смородина, облепиха?
- Только яблоня. И то одна. - Давид отвечает.
- Уже хорошо. Яблочное повидло я люблю. - мама мило улыбается.
Получив последние рекомендации от пожарных, мы загружаемся в «Вольво» и долго едем по темным, ночным улицам. Я даже успеваю поспать - совсем капельку, но все же.
А когда открываю глаза, придерживаю нижнюю челюсть. Она так и норовит свалиться на пол.
- Ты сказал, твоя дача плюс минус, как моя! - шиплю Давиду на ухо, как только мы выбираемся из машины, и я теперь полностью вижу огромный двухэтажный дом с садом, беседкой и уютной верандой.
- Главное не преуменьшил, - он забрасывает ладони в карманы брюк.
- Он что олигарх? - выбирается из «Вольво» Савелий.
- Или маньяк! - договаривает моя дочь. - Я таких в фильмах видела. У них между комнат ходы и мам-а-аленькие каморки, где они хранят трупы своих жертв.
- Богдана!!!! - прикрикиваю я.
Воспитания ноль!
- Или… он как Мистер Грей с красной комнатой! - многозначительно булькает моя мама и завороженно смотрит на Литвинова. - Для пыток, если вы понимаете, о чем я? Эхххх… - подмигнув ему и шлепнув по бедру, проходит мимо.
Красной комнаты - уверена, нет.
А вот сам он густо и быстро краснеет.
Удивительно, да? В жизни бы не подумала, что его возможно смутить.
- Ээээ… - прикуривает и поглядывает на меня. - Это че щас было?
- Успокойся, пожалуйста! - я щелкаю пальцами перед его лицом и ласково глажу плечи. - Мама моя от одиночества подсела на любовно-эротические романы.
- Пиздец.
- А ты ведь просто обожаешь пошлости, Давид Андреевич? Уверена, вы подружитесь.
- Пиздец. - выдыхает дым.
Я забираю из машину сонную Авдотью.
- Давид Андреевич, - слышу из-за забора женский, протяжный голос и замечаю торчащую намакияженную и хорошенько накрученную на бигуди темную голову. - У вас гости? Родственники, что ли, приехали?
- Родственники, Элиза Дорофеевна! - он коротко говорит, многозначительно смотрит на меня и закрывает калитку.
В свете ярких фонарей дамочка изучает моих извозюканных в саже, растрепанных детей и маму, а затем переводит брезгливый взгляд на меня.
- Откуда-то издалека? - уточняет у Давида.
- Ага. С Кузбасса. - он ворчит и прощается с ней. - До свиданья!
Мы странной, длинной процессией заходим в дом.
- Дети! Только ничего не запачкайте, я вас умоляю. - тихо говорю, рассматривая внутреннюю обстановку и снимая туфли.
Господи, а им-то как досталось!
- Очень красиво… - говорю Давиду, потому что вижу, что он ждет мою реакцию на обстановку.
Здесь и правда чудесно. Очень современно… для дачи. Светлые стены и мебель, паркетная доска, белоснежные двери с хромированными ручками. Наш дом в Коптяках даже в качестве кладовки к такой красоте не подошел бы.
Дети с мамой выстраиваются в ряд.
Богдана затихает и шмыгает носом, Савелий потирает черную щеку, а мама прижимает к себе Авдотью и пялится на Литвинова, который расставляет руки на поясе.
- Так Селивановы….
Полковник, окинув всех пристальным, «конторским» взглядом, обводит им уютную гостиную, соединенную с кухней, и строгим, чуть хриплым голосом произносит:
- Никаких на хрен мне здесь петушков!