Глава 12. Давид

Глава 12. Давид

- Дядь Давид! - слышу от двери. - Я все.

Поворачиваю голову и окидываю взглядом вымытого до скрипа Славку. Он, кстати, тоже в моей футболке. Причем в любимой - особенно замечу.

- Твою мать… - ворчу.

По всей видимости, в жизненной системе Милы Селивановой где-то на самом дне ползают микробы и простейшие, а ещё ниже - мои личные границы. Так получается?

Да и ладно. С такими ногами может себе позволить…

Я от них сам, как простейшее.

Удивительно другое.

Славка больше не выглядит таким уж взрослым. Грязь с него смылась вместе с половиной возраста. Сейчас я вижу перед собой мокрую челку, худые плечи, костлявые коленки. Всему этому на вид лет десять, а я из-за того, что он старший, воспринимал его чуть ли не пятнадцатилеткой.

Дом наполняется детским смехом и писком. Это одновременно раздражает, потому что я привык к тишине, и заставляет чувствовать себя странно счастливым долбоебом. Ведь среди этого всего раздается женский, смеющийся голос, на который у меня всегда одна реакция.

Ну вы поняли…

Мила обрабатывает голову мелкой, а потом заботливо кормит всех троих. На столе еды навалом, холодильник закрывается со скрипом, а Славка сначала следит, чтобы поели младшие.

Сам типа не голодный.

- Ешь давай. Чё ты над ними как Мать Тереза… - бухчу.

Хватает ложку и приступает к еде.

Тут и салат из свежих овощей, и греча, и золотистые котлетки с хрустящей корочкой.

Когда только успела?

Я и сам сижу довольный за обе щеки уплетаю.

Юлька, та, которая девочка, быстро все съедает, берет кусок хлеба и прячет под футболку.

- Бери ещё. Чё ты ныкаешь… - говорю, двигая тарелку.

Грубовато получается, к маленьким детям не привык.

Девочка настороженно смотрит и улыбается.

- Бери, не бойся. - говорю уже мягче.

Сам думаю - ну какой я идиот, а?

Вот полковник, а ума как у желторотого сержанта.

Будто птицами насрано в черепной коробке.

Давал деньги и надеялся, что Славян все купит, а он оказался бережливый и копил на «черный день». Стесняюсь спросить, какого цвета сегодняшний день в его разноцветной палитре?

А надо-то было - просто купить продуктов и самому накормить, чтоб Ленка под закуску не умяла. Это ведь недолго. И в магазинах продуктовых не рефрижераторы с выпускными коллекторами продают. Разобраться, конечно, пришлось, но точно не сложнее азбуки Морзе.

Пока Мила обрабатывает мальчикам головы, вручает Юльку мне:

- Подержи, пожалуйста. - шепчет. - У тебя стулья высокие, упасть может.

Я автоматически беру.

Как и все, что эта женщина мне вручает.

А ребёнок обмякает на руках. Наверное, потому, что сытая.

- Она к чужим обычно не идет. - заявляет Славка, проходя по коридору.

- Как тебе идет, - добавляет Мила, выглядывая оттуда же.

- Мне - бежит.

Я смотрю в ее сторону тяжелым взглядом и даже дышать боюсь, чтобы Юлька не проснулась.

- Ну, где я, а где дети? - пизжу себе под нос. - Че смеяться?

Кстати, все трое в итоге занимают мою кровать, укладываясь на нее штабелями.

Охренеть поворот, правда?

А я?

- Мама там одна… - грустно вздыхает перед сном Славка.

- Как проснется - сразу придет за вами, я записку оставил.

- Она до утра не проснется, - устало говорит Женька. - А утром снова пойдет водку искать.

Сжимаю зубы, а Мила на меня свои глазища переводит и дышит часто.

Возмущенно.

- А вдруг однажды встанет и не пойдет? - мечтает Славка, рассматривая потолок.

- Я понял! Мы ведь в новом месте! Бабушка одна… ну та, которая в больнице. Помнишь, я с ухитом лежал?

- Ухи, что ли, переел? - спрашиваю.

- С отитом, наверное, - говорит Мила, поглаживая Юлю по спине. - Ушки у тебя болели?

- Ну да. А та бабушка говорила, что надо желания загадывать, если в первый раз где-то спишь. Это правда?

- Правда. - подтверждает она.

- Давай загадаем, Славка?

- Давай.

Мы долго переглядываемся, а перед тем как выйти, меня кто-то окликает.

- Мы ведь утром домой? - снова переживает Славка.

- Конечно.

- Точно?

- Точно. Спите уже. - раздражаюсь.

Заманали.

Я ж, блядь, не Мэри Поппинс.

Мила ещё - наседает сразу. Жаль, что не буквально.

На мозги мне капает.

- Так нельзя оставлять. Надо куда-то сообщить. - прикрывает кухонную дверь.

- Никуда мы сообщать не будем, - устало вздыхаю и поглядываю на ее стройные ножки, танцующие по кухне.

Хочу курить и трахаться.

В любой последовательности, но сейчас собираюсь подкурить и…

Сигарету из зубов выдирают.

- Здесь дети! - Мила строго говорит и… внезапно улыбается. Гладит меня по щеке, как блохастого котенка. - Потом покуришь.

Закипаю.

- Давид, ну это ненормально. - продолжает. - Трехлетний ребёнок один - в заброшенной машине. Дети голодные, грязные, живут в антисанитарии. А Слава сказал, что Елена продала сандалики Юли, на которые ты давал деньги.

- Какая ещё на хрен Елена?

- Их мать…

- А… Ленка в смысле. - Я все это вижу, конечно. Спорить не буду. Вот только после звонка и жалоб им автоматически лучше не станет.

- Лучше - нет, а если ещё хуже?

- Ты ведь знаешь, что в случае чего их втроем никто не возьмет?

- Ну, это не факт.

- Младшую заберут, а пацаны будут в детдоме старшакам мелочь воровать да познавать азы суровой жизни.

- Давид... - хмурится.

- Что?

- Неужели, ты ее защищаешь?

- Кого?

- Мать их.

- Да… при чем тут это.

- Почему ты так уверен, что им там будет хуже?

- Папка знает, папка пожил… - вздыхаю с ленцой. - Я сам разберусь.

- Ну хорошо… - поджимает губы и упирается пятой точкой в плиту. - Разберись.

Я подтягиваю ее к себе за локоть и ставлю между ног. Руки-суки тут же тянутся под футболку. Все неизведанное - облапать.

- Давид, - Мила кладет ладони на мои плечи и позволяет усадить себя на колени. Смотрит мне в лицо. - У нас гости.

У нас.

Как-то так.

- Приличные гости уходят вовремя. Это беженцы.

- Это дети, Давид.

- Чего они там только с матерью не видели…

Мила вдруг в лице меняется.

И на хрена я это сказал?

- Вот даже не развивай эту мысль, - вдруг становится строгой, а потом обмякает в моих руках.

Совсем как Юлька двумя часами ранее.

Только тяжелее килограмм на пятьдесят.

И пиздрит на мою рубашку, пока я заботливо поддерживаю ее… ягодицы.

- Скажи, что это ты по мне так слюни пускаешь? - чувствую сырость на груди.

- Почти… - смотрит на меня мокрыми глазами. - Мне их жалко.

- Кого?

- Славку, Женьку, Юльку.

- Ясно.

- Вообще, всех детей на земле жалко. Потому что детей надо любить. Мы, взрослые, как-то справимся, а они - созданы, чтобы их любили. Понимаешь?

- Понимаю.

- Разве тебе не жалко?

Я смотрю на нее прищурено.

Какая она наивная. Пусть и будет такая.

Рассказывать ей правду жизни - только портить.

- Не жалко?

- «Жалко» надо беречь, моя дорогая. - кладу упрямую голову к себе на плечо. - Я просто делаю все , что могу.

- А давай их себе заберем? - шмыгает носом.

И затихает.

Я смотрю на нее… с придурковатой улыбкой.

Ну больная.

Сразу ведь понял - моя. Ещё когда она по харе мне зарядила, а я ее как-то обозвал. Крысой, кажется? Уже и не вспомню.

- Себе заберем?

- Угу.

- Это не котята, Мил. - останавливаю ее бурные, женские фантазии. - Это дети. Люди. Понимаешь? Просто маленькие. И у них уже есть мать.

- Давид…

- Отставить… Просто поверь, для них родная мать - лучше любого богатого и правильного дома. Да и своих ты куда денешь?

- Они вырастут скоро. - Мила оживляется. - Савелию вот-вот шестнадцать стукнет.

- Не думал, что я это скажу, но - бедный Савелий.

- Чего он бедный-то? А там… Юлечка. Ты вообще заметил, как она к тебе тянется?

- Это потому что у меня есть еда.

- Нет, потому что ты к себе располагаешь.

Я поворачиваюсь и смотрю на свое отражение в стекле. Ряху на пирогах отъел - мама не горюй. Волосы взъерошены, борода что-то совсем длинная стала, побриться лень, ещё и складка между бровей.

Смотрю на Милу устрашающе, а она доверчиво глядит в мое лицо.

Правда, потом зрачки отправляются обратно к рубашке и фокусируются там. Так, что глаза округляются, но уже в следующую минуту по моей груди пробегаются ее пальцы.

- Блядь… - догадываюсь, в чем дело и поднимаюсь со стула, удерживая ее на руках. - Вша?

- Нет, что ты…. - тесно обнимает мою задницу ногами. - Не было там никого.

- Я всех на хрен выселю.

Она целует мои губы.

Нежно, но с неистовым женским напором.

Влажным, твою мать.

- Сейчас же… - ворчу, отчаянно с этим всем борясь. - Пусть идут к себе.

- Говорю же, ты очень располагающий! - она вдруг хохочет и цепляется за мою шею.

Жмется так - что пиздец.

- Мы все прекрасно на тебе расположились, Давид Андреевич! Я, мама, дети и… вша!

Сдаюсь.

Прижимаю ее - теплую и горячую - к себе.