Глава 5

Дима сильно опаздывает и приходит в 23:40. Я слышу его за два дома от нашего, гул двигателя, который паркуется слишком резко, слишком близко к бордюру и я сразу узнаю этот почерк. Нормальный Дима паркуется идеально, оставляя ровно пятнадцать сантиметров до бордюра. Пьяный Дима не паркуется, он врезается в место, как скальпель в тело, уверенный, что даже в таком состоянии не может ошибиться.

Я замираю у плиты. Ужин уже давно остыл, но я продолжаю его подогревать, потому что это дает мне предлог стоять у источника тепла, который пахнет едой, а не страхом.

Я слышу, как открывается дверь гаража, как хлопает дверь машины, слишком громко, с той расслабленной силой, которая бывает только у людей, переставших контролировать свои движения.

Я не выхожу встречать, потому что знаю, что если он в таком состоянии, лучше быть на виду. На кухне светло, я у плиты, руки заняты и для меня это безопасная зона. Жена готовит ужин, всё нормально, всё как всегда.

Он входит в кухню, и первое, что я чувствую, это запах виски. Дорогой, односолодовый, такой же, что стоит в его баре за стеклом и предназначен для «особых случаев».

Он пьет его редко, раз в несколько месяцев, но каждый раз после этого я перестаю быть его женой и становлюсь его материалом. Как воск, как глина, как лицо пациентки под скальпелем. Из этого можно лепить, резать, это можно переделывать по своему усмотрению.

Он стоит в дверях, прислонившись к косяку, и смотрит на меня. Его глаза красные, тяжелые, с той стеклянной пустотой, которая страшнее любой ярости. Ярость можно обойти, уступить, смягчить, но пустота, это когда в его теле нет человека, когда в него вселилось что-то другое, что-то демоническое. Что-то, что не помнит, что я тоже человек.

- Ты не встретила меня, - говорит он.

Голос низкий, растянутый, но не невнятный. Дима никогда не бывает невнятным, даже пьяный, он сохраняет эту хирургическую четкость, когда каждое слово отточено, как лезвие.

- Я готовила ужин, - отвечаю я, не оборачиваясь. - Я думала, ты голоден.

- Я спросил не о том.

Он делает шаг в комнату. Я слышу, как он кладет ключи на столешницу и металл звякает о гранит, потом телефон, потом что-то еще, что я не могу определить по звуку.

- Повернись, - говорит он.

Я медленно поворачиваюсь, держа в руках половник. И по взгляду понимаю, что ничего хорошего не будет. Я должна была выключить плиту и выйти встречать. Должна была улыбнуться и поцеловать его, как будто ничего не происходит, а я стояла у плиты и делала вид, что нормальность можно удержать в руках.

- Этот телефон у тебя остался, - говорит он.

Я смотрю на стол, мой старый телефон лежит рядом с его ключами, вот что за звук, который я не смогла разобрать. Я оставила его в гостиной, на зарядке. Я всегда прятала его от него, но сегодня забыла его убрать. Он нашел его. По этому телефону я не звонила уже три года и должна была его выкинуть, когда Дима купил мне новый. Я не смогла расстаться с ним, это была моя ниточка, связывающая меня с прошлым и не дающая мне в настоящем захлебнуться собственной никчемностью.

- Да, я не смогла…. Я забыла его в гостиной, - говорю я и мой голос ровный.

- Да, я заметил.

Он берет телефон, крутит в руках. Свет от экрана падает на его лицо снизу, делая черты острыми, бесчеловечными .

- Кто это? - спрашивает он, поворачивая экран ко мне.

На меня смотрит фотография, старая, выцветшая, с пикселями, которые выдают телефон десятилетней давности.

Я на ней совсем другая, мои волосы распущены, лицо загорелое, глаза смеются. Я в какой-то кафешке, а рядом со мной парень. Темные волосы, борода, широкая улыбка. Его рука лежит на моем плече, и мы смеемся, хотя я уже и не помню, над чем.

Это Даниил, еще один наш репортер. Мы вместе работали, потом он уехал в Луганск, а я в Донецк, потом он погиб под обстрелом. Он был моим другом, он был единственным, кто понимал, что значит видеть смерть каждый день.

- Это Даниил, - говорю я. - Он был репортером. Он погиб.

Дима смотрит сначала на меня, потом на фотографию и снова на меня. Я вижу, как что-то переключается в его лице, не гнев. Гнев был бы человеческим, а это могильный холод.

- Он погиб, - повторяет Дима. - Но ты сохранила фото.

- Это память. Я сохраняю память о людях, которые…

- Ты сохраняешь чужого мужчину в своем телефоне, - перебивает он. - Ты сохраняешь фото, где он прикасается к тебе. Где ты улыбаешься ему так, как не улыбалась мне никогда.

- Дима, он был моим другом, и он погиб четыре года назад. Это просто…

- Просто что? - Он делает шаг вперед. Я делаю шаг назад, упираясь спиной в плиту. Половник выпадает из руки, гулко бьет по кафелю. - Просто фотография? Просто воспоминание? Просто мужчина, который держал тебя за плечо? Мужчина, который, возможно, держал тебя за многое другое?

- Нет, - говорю я. - Никогда. Он был просто другом, я клянусь тебе.

- Ты клянешься мне? - Дима улыбается. Его улыбка похожа на оскал хищника, который поймал свою добычу. - Ты, которая прячет от меня телефон, не выкинув его, и ставит пароль на него. Ты, которая помнит чужого мужчину больше четырех лет, но забывает покупать молоко, какое я люблю.

- Я купила органическое молоко, – я все еще стараюсь сохранять спокойствие.

Он смотрит на меня долго, так долго, что я перестаю дышать. Я чувствую, как сердце бьется где-то в горле, как мелкая дрожь поднимается от коленей к животу, как мир сужается до его лица, до его рук, до его пальцев, которые сжимают мой телефон.

- Раздевайся, - говорит он.

Я не двигаюсь.

- Я сказал, раздевайся.

- Дима, пожалуйста…

- Ты слышала меня, – рявкает он, а потом ухмыляется. - Ты всегда меня слышишь, в этом вся проблема, ты всегда слышишь, но не слушаешь.

Я снимаю футболку, мои руки дрожат так сильно, что не слушаются. Он смотрит, как я обнажаю синяки, которые он оставил неделю назад, желто-зеленые, уже почти заживающие. Он смотрит, как я стою перед ним в лифчике и джинсах, прикрывая живот руками.

- Убери руки, - говорит он.

Я убираю.

Он подходит ближе. Я чувствую запах виски, сандала, перекиси, этот странный, больничный коктейль. Он поднимает мой телефон, смотрит на экран, на улыбающуюся меня, на руку Даниила на моем плече.

- Ты - моя, - говорит он, не глядя на меня. - Ты забыла это. Ты забыла, кому принадлежишь.

Он отбрасывает телефон в сторону. Я слышу, как пластик ударяется о стену, как экран разбивается со стеклянным, почти музыкальным звоном, и тогда он бьет меня.