Глава 6

Первый удар приходится под ребра, с той аккуратностью, с какой он делает разрез точно, глубоко, с расчетом на максимальную боль при минимальных внешних проявлениях. Я сгибаюсь пополам, воздух выходит из легких со свистом, и я не могу вдохнуть, и мир распадается на белые точки.

- Считай, - говорит он. - Ты забыла счет. Напомнить?

Он бьет снова. В левый бок, туда, где почка, я знаю этот удар, он делает его левой рукой, чуть ослабляя запястье, чтобы не оставить глубокой гематомы, только синяк, который исчезнет через неделю.

Синяк живет неделю, а я живу от синяка до синяка.

- Один, - выдыхаю я, мой голос чужой, сломанный.

- Хорошо, умная девочка.

Он бьет в третий раз. В ребра с правой стороны, и я слышу хруст, но не перелома, нет, он слишком умен для перелома. Хруст хряща, который срастется через две недели и никогда не покажет на рентгене, если не знать, куда смотреть.

- Два.

- Ты помнишь, кто ты?

- Твоя.

- Чья?

- Твоя. Я твоя.

Он бьет снова, в живот.

- Три. Четыре.

Я падаю на колени. Кафель холодный, я помню этот холод, он всегда здесь, под моими ногами, под моими ладонями, когда я не могу стоять. Я смотрю на свои руки, они дрожат.

Он наклоняется надо мной, я чувствую его дыхание на своей шее, теплое, с горьким привкусом виски. Он гладит меня по волосам, поправляя выбившиеся пряди. Нежно, словно любящий муж, который поправляет спутанные волосы жены после тяжелого дня.

- Ты знаешь, почему я это делаю? - шепчет он.

Я молчу. Я научилась молчать, потому что на любой ответ есть следующий удар.

- Потому что ты забываешь, - говорит он. - Ты забываешь, кому принадлежишь. Ты забываешь, что я спас тебя. Ты приехала ко мне разбитая, пустая, никому не нужная, кому ты была нужна, Лена? Своим мертвым друзьям? Своим войнам? Я взял тебя, и сделал из тебя женщину. Я дал тебе дом, имя, жизнь, а ты хранишь чужих мужчин в своем телефоне.

Он бьет в последний раз, в спину, и я падаю на пол, сворачиваясь клубком, как раненое животное. Я слышу, как он выпрямляется и поправляет галстук. Как смотрит на меня сверху вниз, так смотрят на операционный стол, когда работа сделана, когда пациент уже не чувствует боли, потому что анестезия взяла свое.

- Ты - моя, - шепчет он, наклоняясь к самому моему уху. Его губы почти касаются моей щеки. - Даже если я тебя убью, ты будешь моей.

Он выпрямляется, и я слышу его удаляющиеся шаги по кафелю. Как он берет ключи со стола, как открывает дверь гаража и заводит машину, уезжает.

Я лежу на холодном полу кухни, мир сейчас состоит из звуков. Тиканье часов над плитой, гул холодильника, капли воды в раковине.

Мое дыхание рваное, каждый вдох отдает болью в ребрах, я смотрю на разбитый телефон в углу. Экран треснул, но светится, а значит еще работает.

Я пытаюсь встать и не могу. Ребра отзываются такой болью, что перед глазами плывет, поэтому ползу по кафелю, как раненый партизан, оставляя за собой след крови по кафелю. Понимаю, что у меня открылось кровотечение.

Я добираюсь до телефона, мои руки трясутся, но я все равно умудряюсь набирать 112.

- Скорая помощь. Что случилось?

Я открываю рот, я должна сказать. Я должна сказать правду, должна сказать: «Меня избил муж, помогите мне». Но я не могу, потому, что мне никто не поверит. Никто не поверит в то, что известный хирург, с кучей связей способен на такое.

- У меня…, - голос срывается, и я чувствую вкус крови во рту, видимо прикусила щеку, когда упала. - У меня травма, я упала с лестницы.

- Упали с лестницы? Назовите адрес.

Я называю адрес и кладу телефон на пол. Мои глаза закрываются, но я не теряю сознание, он бьет всегда так, чтобы я осознавала, что он делает, что бы все помнила и не забывала, кому принадлежу.

Я лежу на холодном кафеле, смотрю на треснувший экран, где я улыбаюсь, на Даниила, который погиб в другом мире, где люди умирали от пуль, а не от любви.

«Та Лена, - думаю я, - та Лена не позволила бы этому случиться. Та Лена давно бы ушла, или осталась бы, но сдала бы его».

Я закрываю глаза и жду скорую, в голове крутится одно и то же, как заевшая пластинка: «Я упала с лестницы. Я упала с лестницы. Я упала с лестницы»

Ведь истина звучит чересчур жестоко. Ведь истина - осознать, что дело вовсе не в случайности моего падения. Меня намеренно бросают снова и снова, я падаю и падаю, я разрешаю себя бросать вот уже три года подряд. Я сама позволила этому человеку быть моей лестницей, моей землей, моим падением.

Звук сирены доносится издалека, заставляя открыть глаза и устремить взгляд вверх. Потолок белоснежный, безупречно чистый, словно стены операционной комнаты, как и вся моя «безупречная» жизнь целиком.

Я закрываю глаза. Скорая подъезжает к дому, и я слышу голоса, шаги по дорожке.

«Прошу вас, - молча взываю, - взгляните внимательно хотя бы сегодня. Заметьте, что я не сама падаю с лестницы, что кто-то снова и снова сбрасывает меня оттуда, я не хочу больше падать».

Однако стоит двери распахнуться, и фельдшер наклоняется ко мне, как мой голос вновь уверенно и спокойно произносит ложь:

- Просто споткнулась на лестнице. Всё хорошо.

На лице появляется улыбка, натянутая привычной маской, потому что улыбка, это последнее, что у меня осталось. Даже когда внутри все сломано, улыбка работает.

Фельдшер смотрит на мои руки, на синяки, на ребра, которые явно пострадали ни от падения с лестницы, и кровь.

- Вам нужно в больницу, - говорит он. - Мы сделаем рентген и узи органов малого таза.

- Да, - говорю я. - Спасибо.

Они поднимают меня, и каждая клеточка тела взрывается мучительной болью, будто тело – картинка, распадающаяся на неверно собранные кусочки головоломки. Прощальным взглядом окидываю кухню: салфетки аккуратно разложены, кофе давно остыл, ужин остался нетронутым на столе.

На улице ловлю отблеск звёздного неба. Оно холодное, далёкое, совершенно безразличное.

Перед глазами всплывают слова Димы, тихие, проникновенные, почти нежные: «Даже если я тебя убью, ты будешь моей».

Я закрываю глаза.

«Я еще жива, - думаю я. - Я еще жива».

И в этой фразе находится единственная правда, которую он не может у меня отнять. Пока я жива, есть шанс, что та девушка в красных туфлях может вернуться. Может быть, не сегодня и не завтра, но она где-то там, в глубине.

Я открываю глаза. Смотрю на звезды.

«Я еще жива».

И это все, что у меня есть.