Глава 8

В 10:30 в палату входит врач гинеколог, что делала УЗИ и осматривала меня. Немолодая женщина в белом халате, с усталыми глазами и папкой в руках. Она смотрит на Диму, на меня, снова на Диму и что-то в ее взгляде меняется. Профессиональная отстраненность уступает место чему-то другому, чему-то, что я не могу прочитать.

- Елена Валерьевна, - говорит она, закрывая дверь. - У меня есть результаты ваших анализов и УЗИ.

- Что-то серьезное? - спрашивает Дима, вставая. Он снова в роли заботливого мужа. Врач смотрит на него, потом на меня.

- Дмитрий Викторович, возможно, нам стоит поговорить наедине с вашей женой?

- Я ее муж, - говорит холодно Дима - Все, что касается моей жены, касается меня.

Врач колеблется и смотрит на меня. Я киваю, давая ей возможность продолжить. Что мне терять? Что мне скрывать? Я уже потеряла все.

- Хорошо, - говорит она и открывает папку, смотрит на бумаги, потом поднимает глаза на меня. - Елена Валерьевна, ваши анализы показали, что у вас был положительный тест на ХГЧ. Вы были беременны, примерно пять-шесть недель.

Мир останавливается.

Я слышу слова и понимаю их значение, но они не достигают той части меня, которая должна на них реагировать. Беременна? Я была беременна?

- Что значит «были»? - спрашиваю я, но уже понимаю, что стоит за этой фразой. - Что значит «были»?

Врач смотрит на меня с той жалостью, которую я видела сегодня уже сто раз.

- Травмы, которые вы получили, вызвали внутреннее кровотечение. Судя по УЗИ, у вас была отслойка плодного яйца, и у вас случился выкидыш.

Я смотрю на свой живот, где еще вчера вечером была жизнь. Маленькая, всего пять-шесть недель. Теперь он пустой, но в нем кто-то был. Кто-то, кто мог бы дышать, смеяться, жить. А теперь нет, потому что Дима избил меня.

- Мне очень жаль,- говорит врач.

Я поднимаю глаза на Диму.

Он стоит у окна, и на его лице вселенская скорбь. Сдвинутые брови, сжатые губы, взгляд, устремленный в пол. Он выглядит как человек, который только что узнал, что потерял ребенка.

Но я вижу его глаза, в которых не боль, а облегчение. Он тут же облегченно вздыхает на долю секунды, прежде чем маска возвращается на место, я вижу, как его плечи чуть опускаются, как расслабляются мышцы лица. Он рад, что ребенка нет, потому что ребенок это связь. Это то, что привяжет меня к жизни, а его ко мне. Потому что ребенок это то, ради кого я могла бы, собрав себя по кусочкам, убежать.

- О боже, - говорит Дима, и закрывает лицо руками. - Лена… я… я не знаю, что сказать.

Он подходит к кровати, обнимает меня, прижимает к груди.

- Мы справимся, - шепчет он мне в волосы. - У нас еще будут дети.

Я не плачу, я не могу, где-то глубоко внутри есть что-то, что должно разорваться, закричать, выплеснуться наружу, но я держу это в себе.

- Я люблю тебя, - говорит он.

Я закрываю глаза. «Он убил твоего ребенка», - сказал мне внутренний голос.

Слова являются ни как отражением мыслей, они являются голым фактом жестоким и бесспорным. Это он лишил жизни моего ребёнка. Его удары были расчётливыми, механическими, точно выверенными. Им владела власть над ситуацией, ощущение владения мною как вещью.

Он всегда упивался своей властью, с мазохистским удовольствием ломал меня, уничтожая физически и морально. Для него я была всего лишь предметом, а предметы не рождают детей.

«Он убил твоего ребенка. И он сделает это снова и снова, или следующего ребенка, или тебя».

Дима все еще обнимает меня, я чувствую его дыхание на своей макушке, чувствую его руки на своей спине.

И в этот момент что-то во мне переключается.

Не щелчок, или тумблер, а совсем иначе, как то тихо и проникновенно глубоко. Словно внутри медленно распахнулась дверь, намертво мною закрытая на целых три года.

И вот из этой кромешной тьмы появляется «Она», та, которую я намеренно постепенно уничтожала, болью, притворством и фальшивым весельем.

Но «Она» сохранила ясный взгляд и смелость сердца и всегда помнила, что жить - значит чувствовать, дышать полной грудью, а не просто существовать.

- Лена? - Дима отстраняется, смотрит на мое лицо. - Ты как?

Я открываю глаза, смотрю на него и, впервые за три года, я вижу его не как мужа, я вижу его как монстра, от которого нужно бежать.

- Я в порядке, - спокойно говорю я.

- Тебе нужно отдохнуть, - говорит Дима, и гладит меня по голове, поправляет одеяло. - Я обо всем позабочусь. Тебе не о чем волноваться.

Я киваю и внутри меня тишина. Я думаю о ребенке, который успел прожить всего пять недель, у которого не было еще имени. О ребенке, которого я никогда не узнаю, который стал той каплей, что переполнила чашу терпения.

Я не плачу, потому что слезы - это то, что он у меня отнял одно из первых, но теперь я верну себе все.

«Я уйду, - думаю я. - Я уйду так, что он никогда меня не найдет. Я даю себе слово».

Дима сидит на стуле у моей кровати, держит меня за руку, смотрит на меня с любовью. Любовью, которая убила моего ребенка.

Я смотрю на него и улыбаюсь, он улыбается в ответ, потому что не знает, что в эту секунду я начала планировать побег. Он не знает, что женщина, которая лежит перед ним, уже не та, которую он сломал. Он не знает, что та девушка, которая была до него, вернулась и она пропитана насквозь ненавистью и яростью.

- Я люблю тебя, - говорит он.

- Я знаю, - отвечаю я.

Это единственная правда от него, потому что я для него любимая вещь, как для дрессировщика питомец, которого он приручил, которого иногда выпускает из клетки на арену для очередного представления.

Я смотрю в белый потолок и начинаю считать. Не годы или месяцы, а дни до того момента, когда я смогу встать с этой кровати, выйти из этой палаты, выйти из дома и никогда не возвращаться обратно.

«Три года, - думаю я. - Три года, я была мертва, но теперь я жива. И я никогда больше не позволю ему дотронуться до меня. Я прощаюсь с тобой, мой малыш. Я обещаю тебе, что я выживу за нас двоих».

Сразу, после выписки домой, я начинаю готовиться к побегу и составляю план действий в своей голове.