Глава 15

Дан

В спешном темпе доделываю дела в Москве, уложившись вместо недели в пять дней. Мне приходиться торопиться, работая на износ, выжимая из себя всё. Осознание того, что с малышкой рядом находиться Нил, сводит с ума. Он вряд ли упустит возможность отодвинуть меня и завладеть тем, что ему не принадлежит. Хотя один раз он уже завладел. Ревность раздирает грудь, как подумаю, что он ласкал, целовал и трахал её. Как она могла не понять, что стонет не под тем мужиком? Как её тело не отреагировало на подмену?

— Ты уверен, что можешь позволить себе такой длительный отпуск? — давит на совесть Димыч, кидая полученные ориентировки. — У нас в разработке четыре глухаря. В отделении на них уже полгода, как крест поставили. От безысходности предложили нам за вознаграждение.

— Вот и займись проработкой начальной базы, пока меня не будет в городе, — отодвигаю папки, даже не заглядывая из любопытства туда. Да и любопытства не осталось, всё закопалось под ревностью и волнением.

Сколько мы били друг другу рожи, но отступать Нил не хотел. Всё твердил: моя, не одам. Я даже опустился до детского: я первый нашёл, но брательник, чтоб у него член завял, упёрся, как баран на новые ворота.

И дела мои так не кстати. Всё Димыч со своим звонком. Видите ли, он вычислил схрон насильника пенсионерок, а задерживать и оформлять вознаграждение могу только я. Пришлось срочно ехать, организовывать операцию, сдавать тщедушного ублюдка под роспись и заниматься оформлением перевода.

Пять дней, сука. Пять дней я спал по два часа, закрывая долги, подбивая отчётность. И ведь надо было открыть детективное агентство, связаться с налоговой и встать на учёт в правоохранительные органы. Не работалось мне, сука, свободным художником. Теперь ношусь, как электровеник, обивая пороги, заполняя протоколы, приобщая фотографии. Хочется спросить, схватив за грудки следаков: что, суки, вы здесь делаете? это ваша работа подбивать дело… ваша работа готовить материалы для суда.

Ничего. Через шесть часов буду в Питере, набью в очередной раз морду Нилу, отхватив и своей порции пиздюлей. Не думал, что из примерного сыночка вырастит такой отморозок, бросающийся в драку, как уличный боец. Видно, отстал я от питерской жизни, упустил, что офисных пиджаков учат махать кулаками.

Питер встречает полуденной прохладой, слегка прогретой последними лучами летнего солнца. Асфальт влажный от прошедшего недавно дождя навевает юношеские воспоминания, когда я свободно бегал по улицам детства. Там на углу стоял ларёк с мороженым, в котором я одноклассницам покупал сливочные рожки за поцелуй и разрешение потрогать сиськи. Нил со мной не бегал, спеша домой делать уроки. Слишком умным он был, слишком усидчивым. Хотя, благодаря ему, мой школьный аттестат оказался очень приличным. Я не сдал ни один экзамен, отправляя с подменой брата. Учителя догадывались, видя итоговые результаты, но доказать ничего не могли, да и с отцом боялись связываться.

Знакомый двор, ставший родным за последнее время, любимый забор, оставивший пару разрывов на штанах со стороны пятой точки, Нил, сука, сидящий с другой стороны и пялящийся в окно малышки. Привычно киваю, сажусь на своё место и тоже смотрю. Вот шевельнулась занавеска, промелькнул стройный силуэт, звонок в кармане у Нила, и нежный голос на громкой связи.

— Бар «Бочка». Сегодня в восемь вечера. Жду обоих.

Дальше тишина. Тишина в трубке, тишина во дворе, тишина внутри. Нехорошее предчувствие собирается в глотке, очко горит, как на подходе к засаде. Нил гипнотизирует телефон, пытается выжать из него что-то, но он молчит. Мы смотрим друг на друга пару минут, прицениваясь и решая, подраться сейчас или оставить на вечер.

— Вечером, — произносит братишка. — Победивший забирает всё.

— Моя комната свободна? — решаю остановиться в родительском доме, чтобы держать врага в поле зрения.

— Свободна, — Нил достаёт из кармана ключи, бросает мне, разворачивается и уходит.

— Может подбросишь? — догоняю его. — Раз уж придётся провести с тобой весь вечер.

Он кивает, снимает машину с сигнализации, садиться, заводит и ждёт меня. Мы едем молча, в полной тишине, слышен только шелест покрышек об асфальт и изредка клаксоны других машин. В доме мы тоже молчим. Оглядываюсь, и с неприязнью замечаю, что время здесь остановилось. Тот же ремонт, та же мебель, те же люстры и фотографии, развешенные на стене. Я снова окунаюсь в последний вечер, когда родители были ещё живы.

— Что стало с Кристиной? — решаюсь наступить на больную мозоль.

— Её отец с трудом избежал скандала, отправив подпорченную дочь в Англию. Там нашёл ей пэра в три раза старше невесты. Тому нужен был доступ на российский рынок, так что на девственность он не посмотрел.

— И как она? — совесть снова начала подгрызать. Зачем я полез к ней?

— Смирилась. Пыталась наглотаться таблеток, а потом смирилась, проведя полгода в специальной клинике, — Нил пристально смотрит на меня. — Тебя когда-нибудь мучала совесть от того, что ты сломал сразу столько жизней? Одним махом. Ради своего эгоизма.

— Мучала. Потом, — сжимаю кулаки. — После того, как узнал о смерти родителей. Когда избавился от ломки, стала мучать постоянно. Я и уехал отсюда, чтобы не пачкать больше семью.

— Семью?! — повышает голос Нил, отбрасывая в стену стул. — Из-за тебя, урод, семьи не стало!

— Поверь. Не было ни дня, чтобы я не пожалел о своём поступке.

Продолжать разговор нет желания. Подхватываю с пола сумку и поднимаюсь в свою бывшую комнату, вспоминая, как мы скатились с этой лестницы, как отец смотрел на меня, увидев Кристи и поняв, что произошло, как мать плакала, услышав мои слова о тюремной камере, как Кристина стояла с пустыми глазами, поняв что я лишил её будущего.

Тёмный бар, скрывающий в полумраке пошарпанную мебель и штопанные диваны, ненавязчивая музыка, идущая фоном пьяной атмосфере. Обычное место, куда приходят напиваться. Странный выбор для малышки, ведущей домашний образ жизни.

Она появляется перед нами в строгом платье, делающем её ещё сексуальнее. Член дёргается, напоминая о длительном воздержании. Смотрю на Нила, посылаю ему глазами обещание урыть, и забрать себе приз.

— Доигрались?! — бросает нам пластиковые тесты с двумя жирными полосками.

— Кто отец? — сверлю её глазами, понимая, что это значит.

— Выясняйте друг у друга, — она выплёвывает каждое слово, смотря на меня, разворачивается и уходит, гордо держа прямо спину и стараясь не бежать.

Нил победно улыбается, убирает тест в карман и поднимается с дивана.

— Возвращайся в Москву, — довольно заявляет он. — Я позабочусь о своей женщине и своём ребёнке.

— С чего ты взял, что ребёнок твой, — встаю и обхожу столик. — Он может быть и моим.

— Не пизди. Ты всегда надеваешь по два гандона в целях предохранения. — Нил напрягается и подаётся немного вперёд.

— Осечка, братец, — улыбаюсь в тридцать два. — С Машей я ими не пользовался, и кончал несколько раз в неё. Так что она моя, и…

Я не успеваю договорить, как мне в челюсть летит кулак. Удар сносит с ног, заваливая на стол, который тут же рассыпается в щепки. Не остаюсь в долгу, впечатываю его в барную стойку, снося стаканы, бутылки и стоящие стулья по всей длине. Свист, хлопки, подбадривающие крики, сирена, наручники, решётка, одна на двоих.