Глава 19

Нил

Предложение Бори пойти в бар оказывается очень продуктивным. После второй примирительной бутылки водки вместо рычания и наездов у нас начал получаться диалог. Градусы развязали язык, и мы делимся своей жизнью после той черты.

Дан рассказывает, как он вылезал из наркотического дерьма, как бежал в Москву, имея в кармане деньги только на билет, съём койки в клоповнике на двенадцать человек с чётким графиком сна, так как койка, в результате, оказалась на троих, как устроился чернорабочим на рынок, где основным видом оплаты была еда, как в подсобке зубрил гранит науки, чтобы поступить на бюджет и получить койку в общаге, где на протяжении четырёх лет толком не получалась спать. Вечерняя и ночная работа курьером, официантом, барменом забирали всё свободное время.

Только на практике в отделении полиции получилось расслабиться. Сторонний заработок от отлова нелегалов, алкашей и нариков был небольшим, но на еду, одежду и съём однушки хватало. После распределения в следственный отдел, денег стало больше, но и грязи в работе прибавилось.

По мере его повествования, обида заменяется гордостью за Дана. Если во всём разобраться, то накосячил не он, а пагубное влияние наркотиков. Конечно, это слабое оправдание, но лучше так, чем считать родного брата ублюдком.

— Что было после похорон? — спрашивает после своей исповеди.

- Хреново всё было. Бывшие партнёры пытались разодрать компанию, разделив рынок и вытеснив меня с арены. За полгода два покушения. Первый раз ошиблись слегка, застрелив охранника, сидевшего в машине на моём месте. Я как раз отправил его в офис за документами, а сам с несварением остался дома. До сих пор кажется абсурдным, что меня спасли диарея и невозможность отойти от унитаза. Так у меня появился Борис, словивший пулю за меня во второй раз. После этого пришлось обратиться к старому другу отца из девяностых. Половину Питера зачистили за ответную услугу.

— Что за услуга? — напрягается Дан.

— Открытие охранного агентства под моей крышей. Я к ним не лезу, а они юридически прикрыты компанией, — залпом опрокидываю стопку, признавая неприятное сотрудничество.

— И как? Очко не жмёт с такими квартирантами?

— По началу жало, теперь привык. У нас обоюдный симбиоз. Они легализовались, а я с их помощью избавляюсь от наездов.

К половине третьей бутылки созреваем для обсуждения общей проблемы. Со стороны мы, наверное, выглядим комично, обхватив друг друга за шеи и соприкоснувшись лбами.

— Я, ведь, не отступлю, — рычит Дан, сжимая руку и притягивая к себе ближе. — Она моя. Я первый её нашёл.

— Что ты ведёшь себя, как в песочнице, — повторяю его действие, болезненно вдавливая его лоб в свой. — Моя! Первый нашёл! Маша имеет право сама выбирать. Если выберет тебя, я попытаюсь отступиться. Не обещаю, что получиться, но постараюсь.

— И как она выберет, если всё время бегает от нас? — он наконец отстаёт от моей шеи и со стопкой водки откидывается на спинку.

— Её нужно выманить, заболтать, объяснить нашу позицию и дать возможность принять решение, — морщусь от горького пойла, потёкшего в горло.

— Предлагаю усложнить аттракцион, — с умным видом поднимает палец, который ходит волной от тяжести тянущей вниз руки. — Мы будем за ней ухаживать.

— Как? — подаюсь вперёд, и сам начинаю страдать от качки.

— Дарить цветы, разные безделушки, приглашать в ресторан и кино. Только это… без секса и вместе, — заплетающимся языком выдаёт свои идеи.

— Целовать и касаться можно? — оговариваю больше прав.

— Можно, — немного подумав, даёт согласие.

— По рукам, — спешу зафиксировать рукопожатием сделку.

На следующий день приводим план в исполнение. Забираем у института, пережив наплыв оголодавших институток, обнаглевших до такой степени, что сами подходили, предлагая перепихнуться, оттянуться, и даже затеять групповичок. Дан сквозь зубы отсылал их в пешее путешествие, не отрывая взгляда от дверей.

При появлении малышки срывается с места, забрасывает её на плечо, всовывает в машину, пресекая любую попытку сбежать. Маша умничка, не бежит, не закрывается. На предложение дома или ресторана выбирает дом, что развязывает нам руки. Подъехав к дому, ловлю её испепеляющий взгляд.

— Прости. В этом я тоже собирался признаться, — тихо произношу. — Просто не успел.

Маша проходит мимо дома, направляясь в яблочный сад.

— Я сам, — обрубаю попытки Дана последовать за ней и иду следом.

Она останавливается напротив яблони, у которой был феерический секс, и перестаёт дышать.

— В тот день я окончательно всё понял, — подхожу и дотрагиваюсь до руки. — Под этой яблоней я не трахал тебя. Любил.

Она замирает, а я рискую и даю волю рукам. Дрожь от её тела проникает в меня, сплетается с моим желанием, и я получаю волну оргазма, исходящего от неё, всего лишь пару раз нажав на пульсирующую точку.

— Ты моя, — шепчу. — Твоё тело кончает от одного моего касания.

Маша теряет сознание, то ли от слабости, связанной с беременностью, то ли перенервничала от избытка эмоций. Подхватываю на руки и несу в дом. Отбиваю наезды Дана, оставляю её на диване и бегу за водой, понимая, что брат просто так сидеть не будет. Оказываюсь прав, притормозив у гостиной. Дан целует её, а у меня от ревности темнеет в глазах. Сдерживаю желание отпихнуть его и набить морду, беру свои эмоции в руки и вхожу к ним, неся воду с соком со спокойным лицом.

За ужином болтаем на отвлечённые темы, не затрагивая нашу непростую ситуацию, и расслабляемся, чувствуя себя наконец дома. Всю идиллию прерывает звонок её мамы и требование пораньше вернуться домой.

Назад едем в тишине. Дан злиться на Машину мягкотелость по отношению к родителям, я обдумываю наш разговор, а малышка полностью уходит в себя, теребя рюкзак.

— Иди сюда, — проговариваю одними губами, остановив машину у подъезда.

Она сползает на край сидения, и я глажу её по щеке, оставляя лёгкий поцелуй на губах. Она замирает, и Дан целует её после меня, чуть жарче, чуть сильнее.

— Мы решили больше не перетягивать насильно тебя, — смотрю в её растерянное лицо и попытки вдохнуть больше воздуха. — Нам без разницы, от кого ты беременная. Мы будем ухаживать за тобой, пока ты не сделаешь свой выбор.

— А если я его уже сделала? — шепчет она, впиваясь руками в лямку рюкзака.

— И кого ты выбрала? — напряжённо спрашивает Дан.

— Обоих, — произносит беззвучно, закрыв глаза.

Повисает тишина, прерываемая тяжёлым дыханием. Не могу понять, правильно ли я понял её слова. Пока мы обтекаем, собираясь с мыслями, дверь захлопывается, и малышка пулей несётся в подъезд.

— Ты тоже это слышал? — спрашиваю у Дана, научившись заново шевелить языком.

— Не уверен, — отмораживается он.

— Твоей неуверенности здесь мало, — злюсь на него, найдя крайнего.

— Боюсь без бутылки её станет ещё больше, — бубнит Дан, не пришедший в себя.

Снова бар, третья початая бутылка, несвязная речь и сопли, описывающие безграничную любовь к Машке — заразе.

— Она же была целкой, — мямлит Дан. — Скромная, стеснительная, когда уехала от меня. Это ты её испортил, развратил. Ишь. Захотела шведскую семью. Она как себе это представляет? В понедельник ты скрипишь кроватью, во вторник я. И так всю неделю, оставляя воскресенье банным днём?

— Предлагаю подыграть, — медленно выговариваю каждое слово. — Она испугается, начнёт смущаться и сделает выбор.

— Согласен, — мычит Дан, встречаясь лбом со столешницей.

Не помню, каким макаром добирались до дома, но утром просыпаюсь с опухшей от боли головой, с болотным привкусом во рту и ощущением дерьма, затягивающего всё глубже.