Глава 22

Нил

Я смотрю в зеркало заднего вида на закрывшуюся от нас Машуню, и охреневаю от того, что наделал. Эйфория от потрясного секса прошла, так что я могу трезво оценить ситуацию. А она, прямо скажу, вышла из-под контроля. Дёрнул чёрт меня распустить руки, сорваться и допустить такой финал. Как дать заднюю, вернуться к моменту встречи у института, прокрутить осмысленно всё назад.

«Малыш, прости, было круто попробовать с тобой секс втроём, но тебе придётся выбирать кого-то одного. Семья на троих — немного не то, что мне нужно». — тупее отговорки придумать сложно.

Можно было бы свести всё случившееся к разовой попытке разнообразить сексуальную жизнь, опробовать что-то новенькое и необычное, затем поужинать, обсудить погоду и курсы валют, посмеяться и закончить вечер лёгким прощанием, пообещав продолжить борьбу, но Маша сразу ушла в себя, перестав разговаривать и реагировать на вопросы, не дав возможности как-то это всё помягче разрулить. Может стоило её потрясти, объяснить, что это ничего не меняет, что мы всё ещё ждём от неё решения, что один из нас готов отступить, но мы сажаем её в машину и везём такую далёкую домой.

Тишина действует нагнетающе, зля, выбешивая, раздирая от чувства вины. По раздуванию ноздрей вижу, что у Дана тоже наступил откат. Он не смотрит ни на Машу, ни на меня, выстраивая по стойке смирно своих тараканов. Он всегда замыкался в своём я, когда не мог справиться с переживаниями.

— Приехали, — тихо говорю, и малышка вылетает из машины, как пробка из бутылки шампанского. Она скрывается в подъезде, громко хлопнув дверью, а я повторяю наш, ставший обыденным, маршрут.

Бутылка водки заканчивается слишком быстро от частых прикладываний к ней. Она не успокаивает бурлящие эмоции, направляя их в желание сбить кулаки.

— Это всё ты, сука, виноват, — рычит Дан, отбрасывая пустой стакан и бросаясь через стол на меня. — Нахера ты распустил свои руки?

Я не успеваю отвести удар и схватываю нехилый приход в челюсть. Диван заваливается под нами, и я получаю оплеухи одну за другой, беспомощно дёргая задранными кверху ногами. Дан избивает меня, словно младенца, зверски скалясь и брызгая слюной.

— Это ты, сука, виноват. Ты, — перемежает словами каждый удар, выплёвывая их мне в душу. — Я сбежал от тебя, а ты, тварь, умудрился и здесь влезть в мою жизнь.

Сейчас до меня доходит, что я действительно во всём виноват. Ничего не мешало мне признаться, что я не Дан, уйти, оставить девчонку в покое, не познать её, не впасть в зависимость. Теперь я вряд ли найду в себе сил отступить, отказаться от неё. Теперь она влезла под кожу, проникла в сердце, и операционное удаление невозможно. Без неё мне не выжить. Банально, заезжено, но кровяной насос кричит именно так. Нет дороги назад так же, как невозможно отмахнуться от произошедшего сегодня.

— Вставай, урод, — уйдя в себя, не замечаю, как Дан перестаёт меня бить. — Что развалился, как сосунок? Надо думать, как всё исправлять.

Ощупываю языком зубы, убеждаясь, что бил он аккуратно, стараясь не повредить и серьёзно не травмировать. Выдыхая, поднимаюсь с пола. Не помню, чтобы он бил меня по рёбрам, но состояние, как будто лежал под проезжающим катком. Пока пыхчу, поднимаю, чудом уцелевший диван, на столе появляется вспотевшая от холода водка, мясная закуска и солёные огурцы. Официант по большой дуге обходит неуравновешенного Дана, меняет треснутые стаканы на целые и быстро перебирает конечностями, стремясь покинуть опасный квадрат.

— Как будем выбираться из дерьма? — опрокидывает половину стакана и заедает куском колбасы. Ты видел, в каком шоке была малышка. Она нас на пушечный выстрел не подпустит, после всего, что мы сделали.

— Она сама хотела двоих, — пытаюсь разбитой губой обхватить край стакана. — Получила. Может начнёт думать головой, а не модными книжками про нестандартную любовь.

— Не понимаю. Нахера ты появился на её пути? Она ведь была моя. Я оставил её всего на неделю, — Дан вцепляется в волосы и воет, как побитая собака.

— А ты не думал, что это судьба? — включаю философа, всегда спящего внутри меня. — Я девять лет не подпускал к себе баб, довольствуясь проплаченными услугами проституток. Это ты заводил кратковременные связи с нормальными девчонками, рискуя влюбиться каждый раз, а я ждал свою половинку. Всё это время ждал, боясь открыть для кого-нибудь душу.

— Чёртов романтик, — ржёт над моими признаниями. — Сердце, душа. Ты ещё расскажи про карму и возрождение после смерти. Ты всегда был придурком. С детства увлекался фантастикой и легендами.

— По крайней мере я не увлёкся той дрянью, что испоганила тебя, — обиженно отбиваюсь и запрокидываю стакан, морщась от жжения на губах. — Сука. Что за дебильная привычка кулаками махать без причины?

— Ничего. Теперь мы хоть чем-то отличаемся. А то задолбался шутом себя чувствовать. Как на медведей в цирке смотрят.

Дан разливает остатки водки, допивает и поднимается на выход, идя походкой моряка при шторме. Мне ничего не остаётся, как последовать за ним, расставляя руки в стороны для равновесия. Мы вываливаемся на свежий воздух и на автомате прём к машине, приветливо мигающей варами при снятии с сигнализации.

— Может на такси? — делаю попытку остановить брата, залезающего на водительское место.

— Смотрю, за девять лет яйца твои сдулись, — заплетается в словах Дан и раза с пятого вставляет ключ в замок зажигания. — Садись, девочка, мужик тебя покатает.

Еле успеваю забросить себя в салон, как брат жмёт на газ, вылетая с юзом на дорогу. Он орёт «нас не догонят» и виляет рулём, не забывая набирать скорость. Нас мотает по дороге, и в нашем состоянии это, оказывается, настолько весело, что мы перепеваем весь подростковый репертуар. Из-за поздней ночи машины попадаются редко, поэтому Дан позволяет себе выезжать на встречную полосу, крича, что тормоз придумали трусы.

Очень некстати пошёл дождь, перешедший в ливень и ухудшивший обзор, повлекший за собой плачевные последствия. Машину ведёт на повороте, пробивает ограду, превращая салон в крутящуюся мясорубку, перемалывающую наши тела. Грохот сминаемого железа, дребезг битого секла, резкая боль в груди, руках и голове, прошедших по обивке и рычагам, шелест дождя, бьющий по искорёженной крыше.

— Сука, — стон Дана. Последнее, что я слышу.