Глава 24

Мария

Всё в той же тишине, разбавленной шелестом покрышек об асфальтовое покрытие, добираемся до четырёхэтажного здания, огороженного глухим, бетонным забором с кмерами по всему периметру. Борис глушит двигатель, выходит и открывает дверь, показывая рукой направление. Подходя ближе ко входу, узнаю из таблички, что это клиника какого-то известного доктора, обслуживающего непростую прослойку общества и ведущего несколько передач на радио и по телевидению. И вот тут у меня начинает складываться пазл. Начальник службы безопасности, отсутствие близнецов, клиника…

— Что с Даней? — разворачиваюсь и вцепляюсь в грудки пиджака, стараясь притянуть двухметровую тушу к себе.

— Пройдите внутрь, Мария Владимировна. Врач всё Вам объяснит, — безэмоционально, в одной тональности проговаривает он, отдирая с лёгкостью от себя мои руки.

На ватных ногах я вхожу в медицинское учреждение и шарю затянутыми слезами глазами по стойке регистратора. Борис осторожно подталкивает меня вперёд к ресепу и достаёт свои документы.

— К Морозову, — коротко бросает и выжидающе смотрит на девушку за стойкой.

Она берёт телефон, щёлкает по панели и тихо вызывает доктора, произнося фамилию Бориса. Это всё глухо гудит в ушах, как звуки из-под толщи воды, и я цепляюсь за стул, чтобы удержаться на поверхности. В голове бьёт набатом только одна мысль: хоть бы они были живы.

Когда я начинаю сползать на пол, Борис, наконец, отрывается от улыбающейся девушки, подхватывает меня на руки и кладёт на диванчик в холле. Девушка бежит к кулеру, наливает воды и подносит к моему рту, проливая большую часть на толстовку. От холодных глотков голова проясняется и тут же организм начинает вырабатывать норадреналин с кортизолом, вызывая удушье и рвотные позывы. Я с жадностью пытаюсь глотать густой воздух, и в то же время стараюсь удержать внутри вчерашние остатки йогурта, каким-то чудом оставшиеся после утренней дружбы с унитазом.

— Мария Владимировна, успокойтесь, — паникует Борис, не понимая, что ему делать. — С Вороновыми всё в порядке, по крайней мере с одним. Блядь! С другим тоже всё хорошо. Почти.

Ситуацию спасает врач, как и мою жизнь, вколов инъекцию с успокоительным. Тело расслабляется, рассасывается спазм в горле, и меня бьёт прибитая истерика, вытекающая тихими завываниями. Медведь снова поднимает на руки, следует за врачом в просторный кабинет, усаживает на кушетку и отходит к двери.

— Морозов Константин Глебович, — представляется мужчина, немного нервно поправляя на переносице золотистую оправу очков. — Зачем же так нервничать, Мария Владимировна? Самое страшное позади. Операцию сделали, сегодня будем выводить из искусственной коммы, потом поставим на ноги. Он ещё будет танцевать.

— Кто? — выдавливаю из себя.

— Как кто? — удивлённо смотрит на меня, нервно дёргая оправу. — Если верить документам, Воронов Даниил Сергеевич. Понимаете. У нас возникли проблемы с идентификацией. Мы вынуждены придерживаться информации с водительского удостоверения и со слов второго Воронова.

На этих словах я облегчённо выдыхаю. Они оба живы. Их вылечат, и они вернуться ко мне. Сейчас понимаю, как глупо выглядело моё желание послать их куда подальше. Я же чуть не умерла, думая, что с ними случилось страшное. Я не смогу без них, не выживу.

— Могу я их увидеть? — проморгав остатки слёз, спрашиваю Константина Глебовича.

— Кого? — опять движение руки к переносице, которое начинает раздражать.

— Обоих, — стараюсь произносить ровно, не выдавая нервозности. — Вороновых.

— Аааа, — кивает головой. — Кого предпочитаете навестить первым?

— Того, кто в комме.

Меня отводят в зашторенную палату, где в полумраке лежит Даня, который по документам вроде как Даниил. Он обвешан проводами и датчиками, присоединёнными к пищащим аппаратам. Чем ближе я подхожу, тем сильнее моё сердце проламывает костяной каркас. На лице ссадины, переплетающиеся с чернеющими гематомами, правая рука с ключицей замурована в гипс, грудная клетка перетянута бинтами, а нога висит на подвесе. Я останавливаюсь у кровати и трясущимися руками обвожу контуры скул и подбородка, очерчивая по воздуху и боясь прикоснуться. С лица опускаюсь на плечи, касаясь твёрдого панциря, перехожу к краю забинтованной груди. С левой стороны, на плече жирно прорисован зелёнкой крестик, сбивая с толку необычной методикой лечения.

— Привет, малыш, — хриплый голос Дана за спиной. — Ты как? Переволновалась?

Он подходит в тот момент, когда я провожу пальцами по зелёному крестику.

— Это нас так пометили при поступлении, — натянуто улыбается, оттягивая футболку и показывая на плече зелёный кружок. — Юмористы, мать их за ногу. Бояться перепутать.

— Что случилось? — поворачиваюсь к нему и жадно сканирую повреждения на лице и теле.

Глубокая царапина на виске, гипс на кисте и предплечье, сквозь обтягивающую ткань просматривается перевязка на рёбрах. Мне так хочется его обнять, прижаться, почувствовать его тепло, но Даня держится на расстоянии, сбивая мои чувства с ритма.

— Это я, мудак, во всём виноват, — он опускает голову и делает шаг назад. — Я пожизненно всё обсираю, малыш. Стоит докоснуться до чего-то хорошего, и сразу всё превращается в дерьмо. Мы напились. Я сел за руль и не справился с управлением. Нил был не пристёгнут.

— И? — подталкиваю замолчавшего Дана.

— Я, можно сказать, отделался лёгким испугом, а Нил пострадал сильнее. Ногу и ключицу пришлось собирать на операционном столе. Теперь будет пищать в аэропортах. Перелом рёбер и повреждение лёгкого. Ты только не волнуйся. Его подлатали. Здесь хорошие врачи. Вытащат и заставят бегать.

— Я пообщалась с одним нервным врачом, — развиваю тему, чтобы Дан не переставал говорить, успокаивая меня своим тембром.

— Это он от страха такой нервный, — растянул губы в улыбке и тут же зашипел от боли. — Я его в операционную за шкирку тащил, поддавая ногой. Эта сука очкастая собирался ждать главврача, пока Нил при каждом выдохе выпускал кровавые пузыри. Пришлось ускорить операцию.

— А с тобой что? — чувствую слёзы, текущие по щекам.

— Ерунда, малыш, — он, наконец, обнимает меня и притягивает к себе, напрягаясь. — Перелом руки и пары рёбер.

— С Нилом всё будет хорошо? — зарываюсь в плечо, вдыхая больничный запах, перебивающий его аромат.

— Конечно хорошо. Он ещё на свадьбе тебя на руках понесёт, — Дан сжимает меня сильнее, стоит несколько секунд и отпускает, делая шаг назад.

— На какой свадьбе? — до меня слабо доходит смысл, сказанных им слов.

— На вашей, малыш. На вашей, — он пронзительно смотрит на моё лицо, стараясь запомнить и, кажется, прощаясь. — Я отступаю. Возвращаюсь в Москву. Не надо мне быть рядом с вами.

Я вникаю, напрягаюсь, пытаясь зацепиться за слова, и всё, что слышу, это звон бьющейся души, погребающей под осколками мою жизнь.