Глава 26

Мария

— На какой свадьбе? — до меня слабо доходит смысл, сказанных Даном слов.

— На вашей, малыш. На вашей, — он пронзительно смотрит на моё лицо, стараясь запомнить и, кажется, прощаясь. — Я отступаю. Возвращаюсь в Москву. Не надо мне быть рядом с вами.

Я вникаю, напрягаюсь, пытаясь зацепиться за слова, и всё, что слышу, это звон бьющейся души, погребающей под осколками мою жизнь. Хватаюсь за него, не обращая на болезненное шипение, трясу головой, пытаясь выдавить единственное слово НЕТ. Паника сковывает горло, выдавая хриплый свист, лишая кислорода и разума. Ощущаю себя рыбой с проткнутыми крючком жабрами и выброшенной на берег. Вроде до воды всего ничего, а воздух сделать для броска не получается. Так и висну у него на футболке, сжимая пальцы сильнее, стараясь удержаться на ногах, предательски ослабевших от ужаса. Страшно. Страшно до боли в груди, что потеряю сознание, и он уйдёт, исчезнет из моей жизни, испариться, как вода под палящими лучами жестокого солнца.

Мои руки сводит от боли, по щекам текут слёзы, от которых жжёт в глазах, и грёбанный спазм мешает сказать самое важное.

Что без него в моей душе промозглая осень.

Что без него существование похоже на нескончаемый ад.

Что без него я не смогу жить.

Нет. Конечно, я не умру, но разве можно назвать жизнью существование с разбитым сердцем. Возможно, это юношеский максимализм, но душа моя кричит именно об этом.

— Тихо, малыш. Тихо, — он обхватывает меня и гладит по волосам здоровой рукой, прижимая жёсткий гипс к спине. — Я ждал, пока ты сделаешь выбор. Мой уход, или Нила всего лишь вопрос времени. Так случилось, что выбор пришлось делать мне. Ты не плачь. Нил справиться, вытянет вас обоих. Он сделает тебя счастливой. У него получиться лучше, чем у меня.

Мои внутренности разрывает от нескончаемого НЕТ, пробиваемого путь наружу, и я делаю истерический вдох, настолько громкий, что заглушаю шум приборов.

— Не смей! Не смей так со мной поступать, Дан! — отстраняюсь и шиплю с перекошенным лицом. — Не смей бежать от нас и нашего ребёнка!

Моё отчаяние заставляет нести бред, давить злостью на больные места, но другого выхода я не вижу. Что-то просыпается в моей груди. Что-то страшное, жестокое, ненавидящее весь мир. Оно спускается, скручивает низ живота, рвётся на свободу, пропитывая джинсовую ткань кровью, убивая во мне всё живое. Слишком сильное потрясение. Слишком страшно закрыть глаза.

— Малыш. Смотри на меня, малыш, — испуганный голос Дана, и я послушно смотрю, но ничего кроме клубящейся темноты не вижу.

Он подхватывает на руки, матерясь, наверное, от боли, куда-то несёт и кричит, зовя врача. Меня укладывают на каталку, приводят в движение, увозя от его голоса, от него. Я пытаюсь встать, щупая воздух руками, поворачивая голову в сторону его затихающих матов. Всё, что осталось вокруг, одна пустота.

— Мария Владимировна, давайте, открываем глазки, — поднимаю отяжелевшие веки и концентрирую внимание на высокой, крупной женщине, уступающей размером разве только Борису, занявшей собой внушительное пространство в палате. — Я Ваш лечащий врач, Роза Леонидовна. У Вас открылось кровотечение, так что пришлось положить на сохранение. Полежите недельку — две, отдохнёте, наберётесь сил.

— Что с Даней? — меня сейчас мало волнует моё состояние, мне нужно быть там, где они.

— Тот, что с крестиком, или тот, что с ноликом, — расплывается в улыбке и превращается в очень милую женщину.

— Оба, — стараюсь не закрывать глаза.

— Даню крестиком вывели из коммы, осмотрели и отправили спать, — продолжает довольно улыбаться. — А Даня с ноликом буянил, делал попытки прорваться в смотровую и кричал. Ох. Как некрасиво кричал. Такой милый молодой человек, а так выражается. Пришлось вколоть ему успокоительное, потом добавить снотворное. Так что, тоже спит.

— Долго будет спать? — с надеждой смотрю на неё.

— До утра точно проспит, — она кладёт большую руку на мою и сжимает в успокаивающем жесте. — И Вам, Мария Владимировна, нужно поспать. Здоровый сон лечит любые болячки, особенно в Вашем возрасте.

Я успокаиваюсь, закрываю глаза. До утра у меня есть время. До утра я найду нужные слова. Как только напряжение отпускает, вспоминаю о родителях. Кручу головой, ища телефон, и нахожу на тумбочке в изголовье. Руки потрясывает, пока набираю мамин номер. Вот и пришло время сознаваться, что их дочь не домашняя девочка, играющая в куклы и хранящая свою девственность.

— Да, родная. Что-то случилось? — её голос встревожен, ведь я редко сама звоню.

— Ты только не волнуйся, мам. Я в больнице.

— В какой? Что с тобой? Я сейчас приеду, говори адрес, — паникует мама, и я отчётливо слышу стук её каблуков.

— Не надо приезжать, — останавливаю её. — Со мной всё в порядке, просто… Просто я беременная, мам. Лежу на сохранение.

Произношу самое страшное на одном дыхании и слушаю тишину, прерываемую шуршанием одежды об мебель.

— Ты что? — не узнаю мамин голос, звучащий глухо и растерянно.

— Я жду ребёнка, мам, и мне нельзя нервничать, — предупреждаю, отгораживая себя от истерик и скандалов.

— А как-же я… папа… что-же теперь будет…

— Всё, мам. Очень клонит в сон. Позвоню завтра.

Сбрасываю вызов, так и не дождавшись прощальных слов от ошарашенной родительницы, выключаю телефон и сразу проваливаюсь в сон, здоровый и лечебный, как говорит Роза Леонидовна.

— Малыш, — будит меня голос Дана. — Как ты?

Открываю глаза и радуюсь, что он никуда не ушёл. Поднимаю руку, хочу погладить его по заросшей щетиной щеке, но трубка от капельницы мешает это сделать.

— Всё хорошо, Дан. Просто устала, — шепчу, борясь со слезами облегчения. Он здесь. Рядом.

— Грымза сказала, что ты чуть не потеряла ребёнка и тебе нельзя нервничать, а ещё ходить и делать резкие движения, — он сам гладит меня по щеке, наклоняется и оставляет лёгкий поцелуй на губах. — Прости идиота. Я не думал, что заставлю тебя переживать.

— Ты только не уходи, — тёплые капли стекают по вискам, впитываясь в волосы. — И я не буду нервничать.

— Куда же я уйду, — ухмыляется и садиться на край кровати. — За вами теперь нужен уход. Принесли завтрак так что буду тебя кормить.

Дан нажимает на кнопку, и кровать начинает подниматься, принимая сидячее положение. Он обкладывает меня подушками и берёт с тумбочки тарелку.

— Давай, малыш. Открывай ротик. Полезная кашка хочет в твой животик.

Послушно открываю рот, облизываю ложку и не отрываю глаз от расширяющихся зрачков, пожирающих радужку. Дыхание Дана становиться тяжелее, а взгляд не отпускает губы, заполняясь животным голодом.

— Наверное, я погорячился, обещая отдать самое дорогое, — низкие, рычащие нотки, означающие его желание, делают меня счастливее с каждым словом.

Я улыбаюсь и открываю рот, ожидая следующей порции каши. Дан кормит меня с паузами, в которых закрывает глаза и трясёт головой. Делаю вид, что ничего не понимаю и облизываю губы языком. Мне нравиться его доводить, разжигая влечение и похоть. Это моя гарантия, правда хиленькая, что он не уйдёт. Последняя ложка, быстрый поцелуй, звонко отражающийся от стен, и демонстративное поправление хозяйства в свободных, спортивных штанах.

— Пойду Нила покормлю и успокоюсь немного, — сдавленно сипит и вылетает из палаты, в которую, как раз, заходит Роза Леонидовна.

— О, Мария Владимировна. Смотрю, румянец появился, настроение поднялось. Нолик, оказывается, умеет не только буянить. Как себя чувствуете? Как спалось?

— Чувствую хорошо, спалось крепко, — рапортую её. — Мне можно вставать?

— Нет, нет, дорогая, — замахала руками, хмуря брови. — Два дня без лишних телодвижений.

— А как же в туалет? — недоумённо воззрилась на неё, чувствуя желание справить потребности организма.

— Сейчас позову санитарку с судном, она тебе поможет.

— Я пока не хочу! — взвилась, краснея, как помидор, и со стыдом представляя эту картину. Они, конечно, ко всему привыкшие, ухаживая за лежачими больными, но я предпочитаю уединение в такой интимный момент.

— Как скажешь. Давай тебя осмотрим, — она убирает одеяло, задирает сорочку, щупает живот и заглядывает между ног, вгоняя меня в ещё большую краску. Меряет давление, проверяет в карте анализы и довольно кивает. — Кровотечение остановили, тонус убрали. Теперь всё зависит от тебя. Будешь лежать, перестанешь нервничать, станешь хорошо питаться, и всё будет хорошо.

— Я буду лежать, хорошо питаться и не нервничать, — обещаю ей, подтверждая для убедительности кивком головы.

Врач уходит, а я задумчиво поглаживаю живот. Мне нельзя терять ребёнка. Это мой маленький, двухсторонний скотч, способный склеить две части одного целого.