Глава 27

Нил

Помню скрежет сжимающегося в лом металла, треск разлетающегося на куски стекла и визг стираемых в лохмотья покрышек. Помню многочисленные удары, крошащие кости и перемалывающие внутренности. Помню переизбыток воздуха, распирающий грудь, и невозможность выдохнуть, перерастающую в паническое состояние. Помню голос Дана, наполненный волнением и ужасом, а потом тупая тишина. Всполохи цветных огней, режущие вспышки прожекторов, вспарывающие глаза через закрытые веки, и всё это в гнетущей тишине. А ещё её лицо, мило улыбающееся, окружённое светлыми кудряшками, светящимися в солнечных лучах. Она молча смотрит, оглаживая прозрачным, голубым взглядом, облизывает губки и произносит ими ЛЮБЛЮ. Я пытаюсь сказать ей тоже самое, но раздаётся только тишина, прогоняющая моё видение.

Первый звук, который я слышу после глухого застоя, противный писк, повторяющий удары пульсирующих потоков в висках. Появляются посторонние шумы, но вместо всполохов и вспышек, в глазах кромешная темнота. Я, то проваливаюсь куда-то, то всплываю, отчаянно пытаюсь открыть глаза, пошевелить телом, но всё, что окружает меня, это темнота и режущее по ушам механическое пищание.

— Просыпаемся, Даниил Сергеевич. Открываем глаза, — настойчивый голос и лёгкие шлепки по щекам раздражают до одури. — Давайте, Даниил Сергеевич, приходим в себя.

Я прикладываю неимоверное усилие, чтобы открыть глаза, и щурюсь от яркого света, проникающего из окна. Силуэты, обступившие меня, размыты, а голос напряжно что-то требует.

— Как Вы себя чувствуете, Даниил Сергеевич? Голова болит? Тошнота? — я на всё качаю головой, и она сдавливается болезненным спазмом.

— Где я? Что со мной? — хрип раздирает горло, кажется, язык распух, а состояние, как после трёх бутылок водки, перемешанных с тремя литрами пива.

— Вы в больнице, — делает попытки успокоить, а я настраиваю оптический фокус. — Вам сделали операцию, так что придётся две недельки полежать у нас.

— Какие две недели? У меня Маша, ребёнок, — хочу встать, но тело плохо подчиняется, растёкшись по кровати, как желе. Начинаю глубже дышать, но тугая повязка не даёт расправить лёгкие.

— Маша с ребёнком подождут, — в голосе размытого пятна появляются строгие нотки, требующие полного подчинения.

Я опять напрягаю глаза, концентрируясь в направлении смертника, удерживающего меня в больнице, и вижу здорового мужика с руками, как у мясника.

— Вы кто? — интересуюсь, чтобы знать, какое имя заказывать на мраморе.

— Лаврентьев Пал Палыч, — добродушно улыбается. — Хирург. Оперировал Вас.

— Сильно оперировали? — пересматриваю своё решение с казнить на помиловать, особенно в том неприглядном положении, в котором нахожусь сейчас. Такие ручище способны арматуру в узел связать.

— Пришлось собирать по частям ключицу, руку и ногу, — с гордостью отчитывается Пал Палыч, выпячивая грудь и складывая на ней волосатые руки… — Так, что вы Даниил Сергеевич в аэропорт со справочкой лучше ходите, чтобы время лишнее не тратить.

— Удачно собрали? — прикидываю в уме сумму благодарности.

— Через пять дней узнаем, — подмигивает, шутник. — Как распакуем Вас, так и увидим. Вашим восстановлением будет заниматься Морозов Константин Глебович, — указывает рукой на щуплого мужичка в золотой оправе, нервно сглатывающего от чрезмерного внимания. — А я навещу Вас на вскрытии… гипса.

Пал Палыч уходит, посвистывая и пританцовывая, оставляя меня в смешанных чувствах. Прикольный мужик. Интересно, что принимает? Надеюсь, меня оперировал не под дозой?

— Даниил Сергеевич, — отвлекает от гаданий мужичок. — Вам нельзя вставать на прооперированную ногу три дня, потом только с костылями. Правда, здесь есть небольшая проблема. Руку напрягать костылём нельзя.

Врач что-то пытается ещё сказать, но его заглушает ворвавшийся в палату Дан, снёсший своей импульсивностью папку из рук Морозова и набросившийся на меня.

— Нил. Братишка. Как же ты меня напугал, — он хватает за здоровое плечо и сжимает, передавая волнение и дрожь. — Прости мудака, Нил. Больше никакого руля на пьяную голову. Клянусь.

— Дан. Маша как? Она знает, что случилось?

— Маша здесь, в больнице, — мнётся Дан, отводя взгляд.

— Почему она не пришла? — тихо спрашиваю, а сердце проваливается вниз живота. Она сделала выбор, и это не я.

— Тут такое дело, — Дан подвигает стул и садиться рядом с кроватью. — Малышка перенервничала и чуть не потеряла ребёнка. Она лежит этажом выше, на сохранение.

Сердце возвращается обратно и сжимается от волнения. Два дебила. Вместо того, чтобы думать о Машуне и ребёнке, нажрались, выясняя отношения, сели бухие в машину и заставили её волноваться.

— Надо прекращать походы по барам, — выношу вердикт. — Придётся зарыть топор войны и перестать перетягивать её, как одеяло. О ребёнке нужно думать.

— Поэтому я ещё здесь, — Дан опускает голову и стонет. — Когда ты лежал на операционном столе, я принял решение оставить её тебе и уехать, но как только малышка узнала об этом, у неё случилась истерика. Я правда, брат, хотел отступить, но она не отпускает.

— Раздобудь кресло. Мне нужно к ней, — вытаскиваю катетер из вены и сдираю провода.

— Нет Нил, — он вскакивает и придавливает меня к кровати. — Ей нельзя волноваться. Представляешь, как она разнервничается, увидев тебя в таком состоянии? Подожди пару дней, пока ей не разрешат вставать.

— Хорошо. Принеси мне тогда ручку и бумагу. Буду ей романтические письма писать.

Когда-то у меня неплохо получалось, в те, старые времена, когда родители были живы, когда завоёвывал Кристинку, когда брат был ещё для мамы Даней. Помниться, писал стихи, накладывал на лирическую мелодию и бренчал на гитаре у костра.

Дан приносит стопку бумаги, ручку и цветные карандаши. Где добыл всё это добро, не выходя из больницы, чёрт его знает. Он уходит проведать Машу и покормить, а я беру листок, зная, что хочу написать. Вывожу каллиграфическим почерком: Милая Маша… И проваливаюсь в сон.