Глава 29

Мария

— Господи! Доченька! Как похудела, побледнела! — не выдерживает мама и, оторвавшись от отца, срывается к моей кровати.

Она ощупывает меня, как будто я не на сохранении, а после автомобильной аварии, но я не реагирую на её причитания. Моё внимание припаяно к отцу, который еле держится, чтобы не вытряхнуть из Дана душу. Скорее всего его удерживает возраст и сильная разница в весовых категориях, только взглядом папа уже вспорол виновнику пузо и медленно наматывает на кулак кишки.

— Антонина, угомонись! — осаживает маму отец, когда не справляется с подавлением взгляда Дана.

— Воронов Данила, — делает шаг вперёд Дан и протягивает отцу руку.

Папа долго смотрит на протянутую пятерню, хмурит брови, поджимает губы и демонстративно скрещивает руки за спиной. Дан многозначительно хмыкает, возвращается ко мне и берёт мою руку, переплетая пальцы.

— Мы с Машей любим друг друга, и решили жить вместе, — Дан отбивает отцовскую подачу, открыто смотря в его глаза.

— А вы, молодой человек, не оборзели?! — глаза отца наливаются кровью, и краска гнева заливает лицо. — С чего вы взяли, что я разрешу вам жить с моей дочерью?!

В этот момент мама поворачивается к папе и старается прикрыть своим телом меня, пряча от случайных попаданий со стороны взбесившегося мужа.

— Во-первых, Маше уже двадцать один год, и она выросла из того возраста, когда должна спрашивать разрешения, — бьёт тяжёлой артиллерией, нанося прицельные удары. — Во-вторых, мы ждём ребёнка, который должен родиться и воспитываться в полной семье. В-третьих, мы любим друг друга, и хотим создать полноценную ячейку общества.

Отец раздувается, как воздушный шар, грозящий лопнуть и забрызгать собой всё вокруг, из его ноздрей вырывается пар, и он, практически, бьёт копытом от злости. Мама поднимает руку и прикрывает растянувшийся в букве «О» рот, боясь оказаться в эпицентре извергающегося вулкана. Я замираю и стараюсь не дышать, а Дан крепче сжимает мою ладонь и с упрямством прожигает отца, ожидая той самой искры, которая запустит цепную реакцию. Для полного армагеддона не хватает Нила, заверяющего родителей в своей любви и желании обзавестись крепкой, шведской семьёй.

— Мария! Может ты объяснишь мне, что это за хам трётся у тебя в палате? — папа решает пойти другим путём, проявив полное безразличие к стоящему рядом с кроватью мужчине. — Я считал тебя ответственной девушкой, ставящей на первое место учёбу. Мне и в голову не могло прийти, что ты можешь связаться с криминальными элементами.

В моей груди смешивается опасный коктейль, состоящий из страха, обиды, гнева, приправленный гормонами, который рвётся наружу злыми слезами и жестокими славами. От словарного заряда папу спасает Роза Леонидовна, залетевшая в палату и снёсшая отца своими габаритами. Её причёска растрепана, халат перекошен из-за неправильного выбора петель для пуговиц, щёки горят боевым румянцам, а из глаз сыплются искры.

— Совсем сдурели, уважаемые родители? — набрасывается коршуном Роза на оторопевшего отца. — Я только вчера стабилизировала девочку, остановила кровотечение и спасла плод. Здесь палата, а не место разборок. Марии Владимировне нужен покой и позитивные эмоции, которые должны организовывать члены семьи, если, конечно, они не собираются предумышленно подвести девочку к выкидышу.

На её последних словах мама громко всхлипывает, оседая на край кровати, отец виновато разглядывает мысы ботинок, ища пыль и грязь, а я с благодарностью смотрю на свою спасительницу, начиная дышать в полную силу.

Роза Леонидовна подходит ко мне, обхватывает запястье и, смотря на часы, отсчитывает пульс. Переводит недовольный взгляд на виновника ускорившегося сердцебиения и качает головой.

— У вас пять минут, пока я распоряжаюсь насчёт капельницы, — Роза направляется к выходу, останавливается напротив отца и тихо цедит. — Постарайтесь за это время не сделать ещё хуже, чем уже наворотили.

Мама подрывается и начинает выставлять на тумбочку соки, фрукты и воду, спешно перечисляя доставаемые продукты. Папа топчется на месте, поглядывая исподтишка на вход, и втягивает голову в плечи каждый раз, как слышит громкий голос Розы Леонидовны, отчитывающей безалаберных пациенток, нарушающих постельный режим.

— Когда собираетесь съезжаться? — идёт на попятную папа, но во взгляде проскальзывает обещание потрепать нервы Дану.

— Как только Машу выпишут из больницы, — примирительно отвечает Дан.

— Где собираетесь жить? — папа снова начинает давить.

— У нас с братом большой дом в Репинском, — без пафоса объясняет Дан. — Родители погибли девять лет назад, так что Маша станет там полноправной хозяйкой. Детям загородом тоже будет лучше, — добавляет, непринуждённо напоминая о моём состоянии.

Папа кивает и делает шаг ко мне, вспомнив наконец о самом больном в мире человеке. Садиться на стул, наклоняется, целует в лоб и шепчет, но громко чтоб услышал Дан:

— Я буду приезжать к тебе в гости, и не дай бог, этот хам тебя обидит.

— Не обидит, пап, — дарю ему улыбку и прижимаюсь щекой к его шершавой руке. — Мы будем рады видеть тебя у нас дома.

Мама снова всхлипывает и заливается слезами, умудряясь обнять и меня, лежащую на кровати, и папу, поднявшегося с неё. Потоп прерывает Роза, пробивающая путь для медсестры, катящей стойку с навешенными пакетами с прозрачной жидкостью. Родители спешно прощаются и уходят домой, а Роза Леонидовна ждёт, когда медсестра подключит меня к капельнице.

— Не волнуйся. Это витаминки, — улыбается Роза. — Крестик попросил оказать помощь… Эх. Умерла во мне актриса.

Роза подмигивает и оставляет нас с Даней одних, пыхтя непонимающе в тишине. Несколько минут мы вслушиваемся в капанье витаминок, переваривая слова врача, а потом стены взрываются от смеха.