Глава 31

Дан

Не понимаю, что меня больше выбивает из колеи, известие о двойне, или запрет на секс. Не так я себе представлял семейные отношения. Думалось, что не выпущу Машку из кровати месяца три, как минимум, откатав по полной программе за все потраченные нервы и вечную ломоту в штанах. А нет. Продолжай скручивать член в узел, надеясь, что через два месяца разрешат оттарабанить жену. Только с выросшим животиком как следует не натянешь, можно концом по головкам малышей настучать.

Два малыша. Круто, наверное. Тяжело, но круто. Лучше бы это были девчонки, такие же красивые, как малышка. Будет у меня три малышки. У нас… Никогда не думал, что произнесу эти слова. Наша. У нас. Набил Нилу морду после секса втроём, свалив всю вину на него. А ведь самому понравилось. На адреналине не смог сразу разобраться в своих эмоциях, не смог честно признаться, что возбудился как никогда, видя, как брат трахает малышку, цепляющуюся за мои плечи. Никакой ревности, никакого возмущения, никакого чувства собственничества.

Боялся, что Маша испугалась нашего напора, пойдёт в отказ, начнёт выбирать и остановиться на Ниле, но её слова, выворачивающие душу, её открытое желание связать свою жизнь с нами двумя, сначала ошарашило, но после обрадовало, вознесло на небеса. Нил сперва с трудом переваривал наш разговор о совместном проживании, но затем мечтательно улыбнулся, вспомнив нашу любовь на троих, и с радостью согласился, начав планировать ремонт в спальне. Теперь сидим и обсуждаем какую комнату выделить для близняшек, и в какие тона загнать стены.

— Розовый, — предлагаю, представляя в кроватках голубоглазых крошек. — А балдахины и занавески белые. И много мягких игрушек.

— Какой розовый для богатырей? — возмущается Нил. — Ты кого собираешься вырастить?

— Как кого? Принцессок, как малышка, — уверенно отвечаю, растягиваясь в улыбке.

— А если мальчики родятся? — вклинивается в наш спор Машуня. — Давайте светло-жёлтый, или салатовый. Он всем подходит.

Так ни к чему не приходим, разойдясь в цветовой палитре и в желаниях. Морозов забирает Нила на физиотерапию, а я провожаю малышку в палату, в которой уже мнутся её родители, зачастившие каждый день с посещениями.

Антонина Андреевна мне нравиться. Спокойная, добрая женщина. Малышка, явно, пошла в неё. А Владимир Анатольевич напрягает. Каждый раз, как я начинаю говорить, поджимает губы и старается давить взглядом. Но не на того напал. С моей работай на меня пытались давить мужики посерьёзнее. Машу только жалко. Она напрягается, как только её отец старается меня оскорбить. Не удивительно, что до двадцати одного года девчонка девственницей проходила. С таким папашей… Хотя, за это могу ему всё дерьмо в мою сторону простить. Девочку для меня сохранил, и не только для меня. Улыбаюсь от этой мысли. Знал бы ты, Владимир Анатольевич…

— Мне УЗИ сделали, — тихо лепечет малышка, не смотря на родителей и сжимая мою руку. — У нас будет двойня.

Папаша выругивается себе под нос и поджимает губы, а Антонина Андреевна вскидывает руки, замирает, держа их навесу, и рассеянно улыбается, не понимая, как реагировать на эту новость. Они ещё не до конца осознали, что дочь выросла, съезжает от них, ждёт ребёнка, а тут, оказывается не одного, а двоих. Это они ещё не знают, что мужей тоже двойной комплект, похожий, как отражение в зеркале. Ничего. Не долго осталось жить в неведении. Первые заезд в дом погостить, и сразу столкнутся с парочкой твикс, покрытой шоколадом на левой и на правой фабриках.

— Как же ты справишься? — недовольно ворчит Владимир. — Ты с одним-то не знаешь, что делать, а тут сразу два.

— Вместе мы справимся, — встаю на защиту поникшей Маши. — Будет тяжело, наймём няню, двух, трёх. Материально мы потянем взвод прислуги.

— Вам бы всё деньгами мерять, — закипает будущий тесть. — И девчонки глупые ведутся. А что ты представляешь из себя без денег?

— Уехав в девятнадцать лет в Москву, у меня в кармане было три тысячи рублей, — не выдерживаю его очередного оскорбления. — Я снимал койку одну на троих, жрал доширак раз в день с батоном хлеба и разгружал фуры на рынке, чтобы заплатить за клоповник в следующем месяце и иметь возможность купить на ужин пакет китайской лапши. Всё, что я имею сейчас, выгрызено зубами и выдрано когтями. Не вижу ничего плохого, что Маша с детьми не будут ни в чём нуждаться, и им не придётся пересчитывать мелочь, чтобы решить: купить хлеб, или молоко.

На протяжении моей речи мужик кривится и сжимает кулаки, бесясь от невозможности ткнуть в меня подъёбкой о зажравшейся молодёжи. Я с трудом выдерживаю его присутствие, и облегчённо выдыхаю, когда приносят обед, радуясь поводу выпроводить их домой.

— Извини за отца, — малыш обнимает меня и зарывается носом в ключицу. — Ему сложно смириться, что я выросла. Он очень тяжело переживает разочарование во мне.

— Тогда зачем ходит сюда каждый день? Сидел бы дома и смирялся, — вдыхаю запах тропических фруктов, оставленных новым шампунем, и на душе становиться спокойно и умиротворённо.

— Его мама заставляет. У неё хорошо получается вить из папы верёвки, — Маша тихонько посмеивается, щекоча дыханием шею и вызывая прилив в паху. — При чём, он даже не догадывается, думая, что все решения исходят от него.

— Так вот от кого ты научилась вить веревки из своих мужчин, — прижимаю её к себе сильнее и жалею, что в работоспособном состоянии пока только одна рука. Так хочется прижать к себе и одновременно сжать упругую ягодицу, а ещё больше хочется опуститься на колени и пройтись языком по крылышкам бабочки, которая так заманчиво торчит из-под задранной футболки и низко посаженных штанов.

Маша отстраняется, почувствовав нехилый стояк, упирающийся ей в живот, и залезает на кровать, пряча ноги в покрывало.

— Кормить меня собираешься? — с придыханием спрашивает она, покрываясь возбуждённым румянцем. — Остынет ведь всё.

Сажусь на край и кормлю, как маленькую, следя за губками, язычком и глотающем спазмом, отдающем вибрацией на шейке. Непристойные картинки проносятся одна за одной. Малышка на коленях всасывает член, щекоча сжимающемся горлом головку. Малышка на кровати, свесив голову вниз, принимает глубоко, упираясь носом в пах и раскрывая широко глаза от невозможности сделать вдох. Малышка на мне, хитро улыбается и тянуще проходит по уздечке кончиком языка, мучительно долго дразня Дана младшего невесомыми ласками.

— Дан. Ты чего застыл? — повышает голос Маха, дёргая меня за руку. — Грудь и ноги накормил. Может пора и в рот немного супа положить?

Трясу головой, отгоняя бесстыжие мысли, и концентрируюсь на ложке, входящей в рот и выходящей из него. Туда… сюда… туда… сюда… Кажется мои яйца распухли до такого состояния, что начинают давить на левое полушарие мозга, перекрывая весь мыслительный процесс, оставляя только инстинкты спаривания и размножения. Из последних сил заставляю себя сидеть на месте и продолжать орудовать ложкой, с жадностью наблюдая, как она тонет в глубинах порочного ротика, который должен заглатывать не супчик, а кое-что другое.

— Малыш. Давай сделаем розовую детскую, — пытаюсь отвлечься на детей и, заодно, отстоять свою точку зрения. — Если будут мальчишки, перекрасим в голубой. А пока дай помечтать, что там две принцесски, раз уж трахаться нельзя.