Глава 40

Мария

В клинике я провожу пять дней, наполненных радостью материнства. Девочки оказались очень спокойными, наверное, характером пошли в меня, так как по Вороновым не скажешь, что они были ангелочками. Всё, что нужно моим крошкам, это вовремя поесть и вдоволь поспать. На пятый день отёчность практически спала, и я уже могу различить в них черты своих мужей.

Как Дан и мечтал, у нас родились принцесски, но его желание видеть в них моё отражение не сбылось. В них всё указывает на принадлежность к Вороновской породе, от макушки до кончиков пальцев на ногах. Тёмненький пушок на голове, смешно закручивающийся в загогульку на чёлке, резко очерченные бровки, выгибающиеся домиком во время требования порции молока, и переходящие в плавную волну во время сна. Не знаю, какого цвета будут глаза, но что-то мне подсказывает, что своими чертями в глубокой черноте они сорвут крышу всем находящимся самцам в радиусе нескольких десятков километров.

Бедные папочки. Дай бог им мой характер. Хотя. Четыре зятя на одну нашу семейку — это трэш.

— Ну что, Мария Сергеевна? Готова на выписку? — Роза заходит в палату и с кошачьей умилённостью любуется моими девочками. — Решили, как назовёте?

— Нет, — мотаю головой. — Вороновы хотят приколоться и назвать их созвучными именами, как это сделали их родители, а я сопротивляюсь из последних сил. Сложно противостоять этим двум агрессорам.

— Держись, дорогая. Не давай сесть себе на шею.

Роза подходит к люльке с младшенькой и нежно берёт её на руки. Она её любимица, и как-бы я не переставляла их местами, Роза на интуитивном уровне тянется именно к ней. Вот, кто точно никогда их не перепутает даже без ленточек на запястьях.

— Они у тебя прелестные. Никогда не видела красивее детей. Переплюнули и мамочку, и папочек.

Раньше я смущалась, когда Роза, одна из первых, в открытую стала говорить об интимной жизни в нашем треугольнике. Она не осуждала, не кривилась, не делала круглые глаза. Её отношение, как к норме, очень помогло в первые месяцы нашей открытости на публике, за что я пожизненно буду ей благодарна.

— Роза Леонидовна. Не откажете быть крёстной? — лучшей кандидатуры мне не найти. Аришка и Роза станут замечательными крёстными для моих дочек.

— Крёстной? Младшенькой? — в её глазах появляются слёзы и море благодарности на моё предложение. Она одинока, и кроме двоюродного племянника, живущего в Испании, у неё никого нет. — А крестик с ноликом не будут против?

— Не будут, — с уверенностью отвечаю я, зная, что Роза расположила к себе близнецов своей открытостью и прямотой.

— С радостью, — выдыхает она и прикасается губами к лобику спящей принцессы. — И переходи со мной на ты, а то с твоим выканьем чувствую себя старой бабкой.

Она кладёт малышку в люльку и обнимает меня, сжав огромными ручищами до хруста в костях. Обнимаю её в ответ и смаргиваю подступившие слёзы. Угрозу вселенского потопа предотвращают близнецы, тихо вползая в палату, чтобы не разбудить девчонок. Все эти дни они дневали в клинике, заезжая на работу всего на пару часов в обеденный перерыв. Дан освоил помывку попок, а Нил в совершенстве менял подгузники с закрытыми глазами. Их перебрасывания присыпками и кремами, а также резвое переодевание детей, напоминали Шрека, возившегося со своими детьми. Улыбка не сползала с моего лица, сравнивая габариты моих мужчин и дочерей.

— Малыш. Мы за вами. Пора обживать новые комнаты, — Дан бесцеремонно вырывает меня из объятий Розы и затягивает в свой плен, обрушивая на губы весь неутолимый голод.

— Кончай разжигать аппетит, — по-стариковски бурчит Нил, оттягивая Дана и даря скользящий поцелуй. — Собирайся, Машунь. Мы истосковались по нашим девочкам.

На выписке не обходиться без фотосессии, как в бюджетных роддомах, а фотомодельки больше спят, недовольно морща носиками и вытягивая в трубочку губки, из-за дёрганий с переодеваниями и ярких всполохов фотовспышки.

Картина из моего сна: я стою на крыльце, залитым солнечными лучами, мои мужчины держат по кульку, сияя похлеще медных самоваров, Роза слёзно даёт последние напутствия, не выпуская из поля зрения младшенькую, Ариша с Денисом еле держат в охапках цветы, огромными шапками закрывающие их лица, а родителей рядом нет. Не могу понять, хорошо это, или плохо, но червячок обиды и разочарования грызёт глубоко внутри. Видно, не очень из меня получилась хорошая дочь, раз за несколько месяцев они ни разу не позвонили и не побеспокоились обо мне.

Самоедством в полной мере не даёт заняться Нил, аккуратно запихивая меня в машину, после того как разместили в ней малышей. По прошествии аварии Нил отказывается садиться за руль, предоставляя это право Дану. До сих пор не могу понять, страх это, или выражение доверия брату, но разговаривать на эту тему Нил отказался.

Дан ведёт спокойно, без резких движений и превышения скорости, хотя на него это мало похоже. Авария сделала его менее импульсивным, но любовь к скорости не смогла истребить, а здесь он едет, как пенсионер, боясь превысить отметку шестьдесят. Следом за нами тащится Дэн, раздражаясь от такой манеры езды. Десять минут черепашьего бега, и он с сигналом клаксона обгоняет нас, виляя удаляющимся задом.

— Даже Дэн не выдержал твоих заёбов, — ржёт Нил, но спохватившись, что может разбудить малышек, переходит на хрюканье, затыкаемое собственным рукавом.

— Это не заёбы, — обижено ворчит Дан. — Никому не позволю лихачить, когда мои красавицы в машине.

— А как называется упрямое передвижение на скорости шестьдесят, когда вдоль обочины стоят знаки восемьдесят? — подначивает его Нил.

— Осторожностью, безопасностью, — отвечает Дан, продолжая соблюдать свой режим.

Под их мерные споры я умудряюсь заснуть и проспать до дома, очнувшись только от шума шин по вымощенной булыжниками дороге. Машина Дэна заняла привычное место, а сами будущие супруги Костряковы встречают нас на крыльце. За пять дней отсутствия, я очень соскучилась по дому, с которым срослась за время проживания в нём. Мне очень не хватало его тепла, семейных ужинов, умиротворённых вечеров. Делаю глубокий вдох, улавливая слюнощипательные ароматы с кухни, и расплываюсь в счастливой улыбке. Я дома.

В холле на нас набрасываются родители друзей, забирая девочек себе и эмоционально перешёптываясь о том, какие они хорошенькие. Кажется, у Дана образовались серьёзные конкуренты за приз балователя года, и что-то мне подсказывает, что эта борьба будет проиграна всухую. Его обречённость во взгляде говорит, что он только что это понял, а искорки сопротивления не дадут лёгкой победы конкурирующей стороне.

Нил помогает избавиться мне от обуви и лёгкой куртки, провожает до спальни, в которой прописались две маленькие колыбельки, отделанные кружевными оборками и воздушными балдахинами, выглядящими как сахарная вата.

— Иди вниз. Приведу себя в порядок и спущусь, — выталкиваю его в коридор и закрываю перед ним дверь.

Достаю телефон, сажусь на кровать и собираюсь с силами. Мне нужно это сделать, пока решимость не оставила меня.

«Родила. Две дочки. Чувствуем себя хорошо. Вернулись домой.»

Трясущимися руками вставляю мамин номер, делаю несколько шумных вздохов, успокаивая срывающееся сердце, и жму отправить. Как бы родители сейчас ко мне не относились, они имеют право знать, что у них родились внучки.