10. Ди и правда была эксклюзивна

Вообще, Ди и правда была эксклюзивна. Это Половчик говорил еще когда ей было девятнадцать, а она таскалась за ним с маниакальной настойчивостью и с такой же маниакальной настойчивостью пыталась увести его у жены.

Просто тогда она еще не знала, что сам Половчик — никакой не эксклюзив. Зато теперь знает, раскусила. Если бы только это еще помогло ей от него отделаться, но они будто поменялись ролями. И все же собственная слабость перед этим мужчиной была столь же бесспорна, сколь и отвратительна. Но другого у нее никогда и не было, а сейчас — совсем без шансов, что она узнает кого-то другого.

На часах полночь, а вино, свободно разгонявшее по венам безумную отвагу, подстегивало к действиям. Диана не пила снотворного, антидепрессантов и обезболов. Иногда, когда психика совсем сдавала и нужна была новая точка опоры, ей эту точку давал любимый сорт винограда — траминер. Оказывается, за нормальным вином не надо ехать в Бургундию — Франш-Конте, его и дома делают… Черт. Если бы только до Бургундии — Франш-Конте ей не было ближе, чем до дома!

Нет, она практически не пила. Ее образ жизни был как у праведницы. Но когда случалось подобное сегодняшнему — как бы она еще справлялась? И чтобы действовать, а не думать — немного, всего пару бокалов на сон грядущий, дабы с утра не болела эта дурацкая голова, в которой раз за разом повторяется бархатисто-чарующим голосом Матвея: «Я предлагаю тебе выйти за меня замуж».

Господи, ну какое там, нахрен, замуж! На черта она ему сдалась, лучше бы еще тогда сдохла.

Диана сидела на старом, но капитально сделанном подоконнике, забравшись на него с ногами и разглядывая свои босые ступни — носки сняла, тапки валялись рядом, на полу. За столько лет она так и не научилась воспринимать эти две кочерыжки своим собственным телом. Сейчас бо́льшая часть неровной, будто оплавленной кожи была покрыта искусным узором древесных ветвей. Это могло бы быть красиво. На нормальных ногах нормального человека. Жаль, что не получается ужить красоту вот с этим. Тем, что ей осталось.

Но все-таки кое-что еще было, что она в силах сделать. Не так много, как ей бы хотелось, но не действовать Диана не могла. Ей нужен был какой-то час после ухода мента, чтобы просто погуглить имя Половчика в интернете. Жаль, что раньше не собралась, еще на новый год. Но отгораживаясь от него всеми силами, разрушая мосты и возводя стены, она, прежде всего, бежала от себя, а не от Матвея. И позволяла именно себе пребывать в иллюзии, что еще оставались: пусть хотя бы чувство вины, хотя бы ответственность, хотя бы нежность и жалость — их все еще связывают, как бы ей ни было больно.

Теперь во сто крат больнее — рвать с иллюзиями. Иллюзии — это папиросная бумага.

В прошлом году Половчик по-крупному вляпался, даже до скандала дошло. Что-то с выставлением на продажу его особняка и машины. Талантливый театральный режиссер подался в кинематограф, дважды, и оба раза неудачно. Сначала, года три тому назад снял картину по заказу госкино, не сделавшую кассы, но в таких случаях, как известно, дело не в потраченных бабках, кто их считает, когда они государственные. А теперь с помпой разбазарил свои, вложившись в авторское, у которого не было шансов и которое было ему не по карману. Ругали и зрители, и критики, и весь мир, кажется.

Вникать Диана по своему обыкновению не стала, примерно представляя физию Половчика при просмотре рецензий: великое детище великого творца не оценили по достоинству, и этого достаточно. Удар по карману был слишком сильный, и желтуха кричала криком… и не только об этом…

«Режиссер провалившейся в прокате драмы «Мы с Уинстоном» проигрался в казино».

«Колесо фортуны: Матвей Половчик заявил, что может остаться без крыши над головой».

«Бывшая жена режиссера Матвея Половчика рассказала о финансовых проблемах экс-супруга после провала последнего фильма. Бумеранг возвращается, — Ирина Половчик».

Задыхаясь от вони, Диана всхлипнула, захлопнула приложение браузера на телефоне, заблокировала до черноты экран и налила тот, первый бокал — чтобы не было страшно звонить Наташке. И чтобы услышать Наташкино:

— Ты, коза, на часы смотрела?

И ответить скрипучим, сорванным на пожаре голосом, который даже ей был не знаком:

— А можно как-то узнать, «Синема-стрит» не работает случайно с Половчиком?

— Тебе это надо именно в двенадцать ночи узнать? Ты смеешься, Ди?

— Нет, можешь завтра. Я хочу понимать, какие дела у него с мамой, потому что они общаются.

— Вообще-то я литературный агент. И немножко редактор. У одной писательницы, Дианы Белозерской, не слышала про такую? Какое это имеет отношение к вашей киношной тусовке?

— Постановкой «Пролива» они заниматься не могут, в «Синема-стрит» только кинематограф, — продолжала гнуть свое Диана, будто и не слышала Литвинову. И той волей-неволей пришлось включаться.

— Факт. Я это проверяла после того совещания… Участие Половчика — это бзик руководства театра. Ну, либо Владислава Анатольевна просила за него лично, не через фонд. Но пашет Половчик сейчас как не в себя, несколько проектов сразу. Ему, говорят, деньги нужны.

— В курсе. И репутацию подмочил, гений доморощенный… для него это хуже всего. Так узнаешь?

— А у матери напрямую спросить ты не можешь?

— Нет. Она ни за что не скажет. Не хочу смотреть, как врет. Он дышать мне не дает, Наташ.

— Вот мудак! Надо было еще тогда, сразу всю его натуру вонючую прессе раскрыть!

— После драки кулаками не машут.

— А я б заехала!.. Блин, ну ты держись там, отстреливайся. Я попробую прозондировать. Есть у меня варик один, не стопудовый, но попытка не пытка, а?.. Ди? Ди, ты еще тут?

Ди была все еще тут. Она оставалась тут. Глядя на свои изуродованные ступни. На пальцы ног, которые даже после пластики походили на щупальца инопланетян. На левый мизинец, которого не существует в природе. Будто бы она пешком и босая прошла через ад.

А потом медленно подняла глаза к стеклу, за которым чернота, глухота, ночь. И в котором отражается ее поистине ангельское лицо.