9. Ну а кто она, если не ёж?

Должно быть, Половчику она сейчас казалась выёживающейся. Да и не только ему. Матери, отцу — тоже. Да даже Мод иногда. С другой стороны, ну а кто она, если не ёж? Злобный, отфыркивающийся, выпустивший наружу разом все свои колючки.

Парадокс: все вокруг представляют себе ежа чем-то вроде уютного дополнения к августовскому ночному саду на даче загородом. Или еще хуже — героем мультфильма, навьюченным яблоками и желудями. Мало кто помнит, что в действительности еж не прочь полакомиться жабой. Или ящерицей. Или улиткой.

Когда Диана была ребенком, до Лёки, Лёки еще не было, то в ее мире была только она сама и мама с папой, которые ее обожали. Она смутно помнила то время, но кое-что все-таки помнила: вечер, август, сладкий чай и пирог. И шуршанье в кустах, которое они слушали с улыбающейся Владой. Ребенком она не имела режима, засиживалась допоздна, сказывалось и теперь. С организованностью до сих пор беда. Зато когда Влада скомандовала наконец отбой, они вдвоем устроились на одной кровати. Все это было в тумане. В тумане была и мама, но зато четки́ были объятия, когда маленькая Ди уткнулась носом ей в грудь, откинувшись на мягкую подушку, чёток был стрекот сверчков, доносившийся из открытой форточки. И чётко погромыхивание посуды — это отец остался убирать после ужина в саду, догоняясь в упоительном одиночестве остатками молодого вина со дна графина.

«Пока не допьешь все, что есть, совесть не забудется сном», — это были слова Влады, бог его знает из какого времени, до Лёки или после. Но уж точно до того, как профессор Надёжкин сошел со скользкой тропы маячившего алкоголизма на широкий путь светила философии, пыль с которого сметали букетами метровых рубиновых роз.

Раскачивался суровый фонарь, заглядывая в окно. Волшебство подстерегало на каждом шагу. Только веки все тяжелели, и нежный аромат материных духов ее баюкал.

А потом щелкнул выключатель — резким светом по глазам. И прозвучал отцовский веселый голос: «Девчонки, я вам ёжика поймал, смотрите!»

Ди усмехнулась про себя. Какое незамысловатое было счастье. Всецелое. Она налила ежу молока в блюдце и досадовала, что он взъерошенно сворачивается в клубочек.

Куда ёж делся потом — не помнила.

Зато в том же «потом» сгорела дача. Уж это точно было, даже если она бы и рада забыть.

А мужчина, стоящий в коридоре напротив нее, не смахивал ни на жабу, ни на улитку. И Ди бы рада сказать, что он вылитый дождевой червь — так снова мимо. Красивый мужик самого цветущего возраста, холеный, вылощенный, знающий себе цену. Она растеклась бы лужей у его ног, если бы только могла забыть их финал…

Половчик усиленно сужал круг. Надо было сразу уехать, а теперь уже поздно.

— Тебе Влада адрес слила? — безо всякой бравады, ровно спросила Диана, оглядывая его со всем равнодушием, на какое была способна.

— Может быть, для начала ты предложишь мне пройти?

— Это было уже в Этрета: и пройти, и присесть, и выпить. Закончилось как-то не очень. Потому предлагаю разойтись полюбовно.

— У нас не получится разойтись, Диан, — мягко включая бесконечно терпеливые интонации, проговорил он, будто ей все еще девятнадцать лет, и она поджидает его после занятий прямо возле парковки, нисколько не стесняясь того, что кто-то увидит. Диана была на курсе самой талантливой, самой красивой, самой смелой, без царя в голове, а его голову от нее сносило. Но это она бегала за ним, а не он ее добивался. Она всегда доказывала ему, что стоит его, а не он шевелил хоть пальцем в ее сторону. И это она его соблазнила, ее вина. Как жаль, что в ту пору Ди еще не знала, что в реальном мире, который был ей незнаком, восемнадцатилетняя девочка не могла соблазнить взрослого мужика, если бы он сам не имел в планах быть соблазненным. Соблазны — такие соблазны.

Сейчас в его руках букет синих роз. Ее удивляло то, что он сохранил в памяти эту безделицу — студентка-мажорка Диана Белозерская была наивным позером. Она обожала голубые розы и черные тюльпаны. В них ей мерещилось что-то космическое. Как выглядит земля с орбиты или Млечный Путь.

— Давай поговорим, просто еще раз нормально поговорим, — обволакивали ее знакомые тягучие ноты в его голосе. И она отступила с порога. Временно отступила, чтобы сгруппироваться заново. И, наверное, наконец-то понять, что сказок не бывает. Пусть говорит, пусть добивает.

— Алкоголя у меня нет, кофе закончился. Могу предложить чаю, но, помнится, ты не любишь чай, — проговорила она наконец, принимая у него цветы. Сейчас она предпочла бы какие-нибудь самые обычные ландыши. Что еще дарить майским вечером, если не ландыши?

Половчик, впрочем, ее удивил.

— Кофе я теперь пью раз в день, утром. Чтобы что-то держать в руках, сойдет и чай. В прошлый раз ты спросила меня, почему сейчас, а не несколько лет тому. Я обдумал твой вопрос, я знаю почему. Я могу сказать.

— Матвей, ты же понимаешь, что это ничего не изменит?

— Мне казалось, что ты со мной через «Пролив» говорила, Диан.

Глоток воздуха прокатился по горлу.

— Я поставлю цветы в воду, — едва сдержав смешок, выдохнула этот глоток Диана и рывком дернулась к кухне. Вазы, конечно, не нашлось. В доме полторы тонны фарфоровых изделий, ей с ее чемоданами места нет, а вазы не видать. Благо, пятилитровая баклажка от питьевой воды все еще под столом. С ней Лёка бродила к автомату, Ди же заказывала — на девятый этаж даже с учетом лифта не дело инфанты воду тягать.

Половчик зашел следом и продолжил говорить, будто бы осуществляя ее мечту девятилетней давности — забирая ее к себе. Осталось только понять, может ли у мечты истечь срок этой самой давности.

— Я не сразу это осознал. Когда Владислава Анатольевна однажды упомянула, что тебя издали в «Фениксе», я всего лишь обрадовался, что ты наконец-то нашла куда себя применить. Как бы ни было, но я всегда желал тебе счастья, насколько это возможно. Даже когда обижал тебя…

— … пытаясь от меня избавиться, едва я перестала быть удобной.

— Нет. Ты, Диана Борисовна, ни минуты присутствия в моей жизни не была удобной. С тобой тяжело.

— Бедный мой.

— Потом, — не слушая ее, продолжал Половчик, словно бы торопясь сказать: — мне твой роман попался в витрине книжного магазина, прошлой осенью. Я не искал специально, я не хотел лезть в это, потому что с тобой я увязаю… я в тебе увязаю. Но, видишь ли, удержаться тоже было нельзя. Я прочитал. Ты же прямым текстом говорила о нас… обо мне. Ты так хорошо меня понимала. Я до этого и не подозревал, что ты так хорошо меня понимала.

— А я и не понимала. Но у меня было на это время. Ты увязал во мне, а я в реабилитации. Мне нужно было что-то делать, чтобы вырваться, и потому я препарировала это все.

— У тебя получилось. Я читал и седел. Припечатала, блин… Я только тогда осознал, кого отталкивал и, в конце концов, потерял.

— Я не вижу ни одного седого волоса в твоей голове, — Диана поставила перед ним чашку с кипятком и чайный пакетик. Он будто и не заметил, глядя в ее глаза и не отпуская взглядом. Браво, она почти верила этой обезоруживающей нежности, с которой он продолжил:

— Ты не присматривалась. Если бы поглядела, нашла бы целую кучу, и большей частью я обязан тебе. Ты так не вовремя случилась, а я так сильно в тебя влюбился.

Конец реплики, впрочем, был испорчен мелькнувшей тенью торжества в его голосе. И Диана не без удовольствия восстановила позиции:

— А еще я оказалась девственницей и дочкой Владиславы Белозерской. Просто так, без скандала, бросить меня было нелегко.

Его лицо в секунду изменилось. Неуловимо ожесточенными сделались черты и выпятился подбородок. Глаза — две щели, полные досады. Его красоты — как не бывало. Но это прошло так быстро, что она и понять не успела — он снова забил эфир.

— Я приехал в Этрета, к тебе, чтобы закрыть гештальт. Объясниться, убедиться, что мы друг на друга не держим больше обид. Я ведь тоже потерял из-за той истории, не только ты.

— Классный секс с готовой на все соской ты потерял.

— У тебя не получится этими вульгарными выходками меня заткнуть. Я слишком давно ждал, пока подпустишь.

Ни о каком подпускании речи и не шло. Вряд ли он это понимал, потому что нынешняя Диана была незнакомым ему человеком. Как жаль, что нынешняя, как и та девочка, все так же ждала его любви — несмотря ни на что, чего бы он ни сделал ей в прошлом. Зависимость от него укоренилась в ней за прошедшие годы, когда она не подпускала к себе других людей, и теперь давала ростки. Разница лишь в том, что девятнадцатилетняя Диана уже умерла бы от счастья, что он ходит за ней и все эти слова говорит. А сегодняшняя — ему не верит. Он был ее первым и единственным мужчиной, у других просто не было шансов случиться после пожара, и снова по кругу она вернулась к нему — и ни капли ему не верит. Но начав слушать, остановиться Диана уже не могла.

— Потом мы встретились, и Саша из «Пролива» окончательно слилась с тобой. Вы были одним целым с ней. Я вдруг понял, что так и не смог забыть тебя и что ты по-прежнему мне нужна.

— Но стоило дойти до спальни, и ты содрогнулся от ужаса. Ну да, зрелище реально не для слабонервных.

— Ты даже шанса мне не дала, чтобы я мог осознать! С твоей стороны несправедливо было требовать всего и сразу — спокойствия и безразличия к этому… это же… это такая нечеловеческая боль. Это же нужно было осмыслить, соразмерить со своими силами. Теперь-то я знаю точно, я уверен.

— Ты не потянешь. Ты даже жену свою не потянул, когда все случилось.

— Я развелся ради тебя! Давно! В самом начале! И ты знаешь, на каких условиях!

— Ну это точно только твое дело.

Оба замолчали, будто бы выдохлись. Ей хотелось куда-то деться от ощущения на себе его взгляда, но не получалось, потому она просто отошла к подоконнику. И уже оттуда, на дистанции, глядя в небо, накрытое густой огненной пеленой, сказала:

— Я не Саша из «Пролива». Она вымышленный персонаж. А я живая. Недоубитая. Мне было очень спокойно и хорошо жить во Франции, подальше от всего, что случилось и не случилось здесь. Если ты все еще гоняешься за вчерашним днем, не впутывай в это меня, пожалуйста.

— Я предлагаю тебе выйти за меня замуж, — сходу отрезал Половчик, и это было про будущее. Она не удивилась. Чего-то такого и ожидала, иначе к чему бы эта гонка. Боялась она не этого. Боялась того, что происходило с ней самой — отчаянного понимания, что ей этого мало. Ей мало получить Матвея таким образом и через столько непонятно куда убежавших от них лет. Она хотела, чтобы в Этрета он иначе смотрел на нее после ее дикой выходки.

Он, не слишком трезвый, но и недостаточно пьяный, лишь ее поцеловал, держа в объятиях и заваливая на диван. А она вырвалась из его рук и сдернула с себя брюки: гляди, мол, на что подписываешься. Сработало безотказно и едва не убило ее. Он ужаснулся. Она его вытолкала.

Как сквозь набитое ватой одеяло, до нее продолжал доноситься его голос:

— Я отдаю себе отчет, что тебе трудно довериться мне, но я прошу хотя бы раз дать нам шанс теперь, когда меня ничего не связывает, а тебе нечего терять. У тебя никого нет и, видимо, не может быть, судя по твоим реакциям. Если ты боишься того, что секс может оказаться теперь слабым местом в наших отношениях, то ведь мы могли бы не торопиться с этим. Прийти друг к другу постепенно, привыкнув. Поработать с психологом… это ведь не со мной беда, это в твоей голове беда. Барьер для тебя, я знаю.

— А для тебя — нет?

— Я уверен, что смог бы. Но тут все зависит лишь от тебя.

— То есть платонические отношения в браке тебя устроят? — все веселее и веселее спрашивала она. Прямо-таки с безбашенным задором. А Половчик, сбитый с толку ее реакциями, нашел в себе силы кивнуть.

— Эк тебя скрутило-то, — наконец не выдержала и расхохоталась Диана, лихорадочно соображая, что бы ей сделать прямо сейчас, чтобы этот затягивающий разговор немедленно прекратился. Он ведь не уйдет, что бы она ни сотворила. Тогда уйти должна она. В окно, что ли, выйти? Девятый этаж, грех не воспользоваться, чтобы было наверняка.

Он не хочет ее, вот что. В прошлом хотел, а сейчас — нет. Он ее не хочет, но она ему нужна. Кто? Ну кто добровольно свяжет себя с полубабой, которую невозможно трахнуть, не жмурясь или не под наркотой? Кому это вообще всралось?

И не чувство вины, нет. Это давно проехали. Тут что-то другое. Думай, Ди. Давай думай. Ты иногда умеешь. Пока ты умирала — буквально и метафорически — он продолжал жить свою жизнь. Пока твоя любовь, оказавшаяся больше тебя, и невозможность любить, оказавшаяся больше любви, сообща душили тебя все эти годы, он продолжал становиться Матвеем Половчиком, который сейчас перед тобой.

Режиссером он был прекрасным. Сценаристом чуть похуже, но тоже неплохим. Для поп-культуры — вполне себе, если не вдаваться в детали. Но вот актерское мастерство хромало. И она об этом знала с первой секунды. Он еще только стоял на крыльце домика, увитого плющом, на берегу Ла-Манша, а она знала.

— Говори, чего ты хочешь, я тебе это дам, и ты уберешься от меня раз и навсегда, — выкрикнула Диана, резко развернувшись к нему. Проверять, куда еще он готов зайти, она не хотела точно. Чувствовала себя фарфоровой куклой с выкрученными шарнирами рук и ног. А он и сам не сознавал, что выкручивает ей руки и ноги в неестественное положение. И сворачивает голову, что еще хуже. Да, он не понимал. Вон какой взгляд. Перепуганный, как у пойманного с поличным. Сейчас Диана была гораздо старше его. А он только в теории разбирал всю эту лабуду об эмпиреях. На практике в нем глубины — ни на грамм. В фарфоровых куклах Лёки ее больше.

— Не уйду я от тебя никуда. Нам некуда друг от друга деваться! — вернулся он к тому, с чего начал.

Как пластинка.

Заучивай текст, Белозёрская.

— Если ты боишься сразу радикальных перемен, мы могли бы попробовать встречаться. Общаться. Бывать вместе. Хотя бы на официальных мероприятиях, а потом…

— Тебе Влада что-то пообещала, да? Или… или… нет, с «Проливом» ты и так работаешь. Значит, тут все хорошо. С пьесой ясно, там я тебе не помеха. Тогда что? Все-таки Влада? У тебя какие-то проблемы и она обещала помочь? Ну что ты молчишь? Говори, Половчик! Где я, а где встречаться и замуж? Я ж не кусаюсь! Ну говори же!

От ее крика Матвей вскочил со стула и в секунду оказался рядом, обхватывая ее руками и прижимая к груди с такой силой, чтобы она даже не вздумала трепыхаться. Но Диана продолжала биться из последних сил. Не с ним даже, а с собой. Раны давно не болели, а окончательное поражение в борьбе за нормальную жизнь она терпела лишь сейчас. Осознавая бесповоротно: вот граница возможного для такой, как она. А невозможное — это чтобы ее любили. Это чтобы ее хотели. Чтобы хотели так, что пальцы на ногах поджимаются от желания и поджилки трясутся. Это чтобы у нее муж, дети, ежи в саду. А вместо этого — Половчик. Суррогат. Так сильно все изуродовал и продолжает уродовать.

Он что-то говорил ей, а она не слушала. Жизненно важным было отбиться. Потому что сейчас он ее поцелует, как тогда в Этрета. И потому что на сей раз она противиться не сможет. Интересно, снова потащит в кровать? Совершать насилие над собой, испытывать свою выдержку? Или нет? Или не сегодня?

— Диана, ну что ты? Что ты? Тш-ш-ш, — прошептал Матвей голосом из ее юности, когда она была беззаветно в него влюблена. И за секунду до касания губ, в момент, когда сил ее уже недоставало, чтобы его оттолкнуть, будто бы уберегая от будущей боли, в квартире раздался звонок в дверь.

Наверное, дальнейшему путь прокладывал лишь эффект неожиданности для них обоих. Половчик замер. Диана успела отстраненно подумать, что ей теперь не нравится его запах, а потом отстранилась сама, и он, наконец, ее отпустил.

— Смени туалетную воду. Душно, — ядовито процедила Ди и, так и не придя в себя до конца, направилась открывать. Шаги по полу, которых она не чувствовала стопами в тапочках. Механизм замка. Щелчок.

И Темиров на лестничной площадке с двумя картонными стаканчиками кофе под пластиковыми крышками с логотипом «Шу-шу» и складкой между бровей. В форме, после работы. С двухдневной щетиной. В эту самую щетину Диана и ткнулась лицом, расцарапывая себе кожу вокруг рта.

Он только и успел, что руки со стаканами развести в стороны, чтобы ее не обжечь, едва она, как загнанный звереныш, с диким выражением глаз не вцепилась в лацканы его кителя и притянула к себе. Пространства между ними не стало. Доля секунды — глаза в глаза. И ее губы на его губах настойчиво и жарко.

Его — твердые, сжатые, будто окаменелые.

Ее — быстрые и обманчиво мягкие, словно молившие: подыграй, подыграй, подыграй! Что же ты замер истуканом?

От разочарования Диана тихонько всхлипнула и выпустила язык, пробуя углубить поцелуй, проникнуть под его губы. Не противился, дал скользнуть по гладким зубам, найти торчащий клык — эта неровность зубного ряда иногда бросалась ей в глаза, когда Темиров улыбался. Потом оторваться, толкнуться глубже, сцепиться с ним языками. Исследовать его рот. И понять, что его язык исследует ее.

Господи, да он же целует в ответ!

Ей дышать не нужно, а чтобы он целовал в ответ — нужно. И еще нужно сознавать, что под ладонями ее вовсе не камень, у камней так сильно под грудной клеткой не колотится.

И волосы на его затылке оказались мягкими, как у ребенка. Она запустила туда пальцы, и им было приятно. Хотелось гладить. Чистая физиология.

— И кто это? — раздалось за ее спиной потусторонним голосом Половчика.

И все закончилось. Поцелуй, объятие, сумасшествие. Но на сей раз отстранился Ник, а не она. Она так и стояла, вцепившись одной ладонью в его форму, а другой — держась за его шею. Но объятием это уже не было. Что-то вспыхнуло в его взгляде, который он не отрывал от нее. Догадка. Кем-кем, а дураком он точно не был, следак же.

Потом Темиров чуть отклонился, чтобы глянуть Диане за спину, и широко улыбнулся. Ровно так, как улыбаются люди с чистой совестью.

— О! А у тебя гости, что ли? — выдал Ник, будто ничего из ряда вон.

— Матвей Анатольевич уже уходит. Мы нашу с ним встречу закончили, — усмехнулась Диана и повернула лицо к Половчику, оставаясь прижатой грудью к Нику. И с некоторым торжеством отметила, что только что раздавила его, как дождевого червя. Вот тебе и ежик. Вот тебе и мент.

— Ты так и не ответила, Диана, — проговорил Матвей с нажимом.

— На все твои вопросы — нет. Я нашла кое-что получше.

— Ну, когда наиграешься — звони. Вернемся к этой теме.

— Думаю, не вернетесь, — подал голос майор Темиров. — Диане Борисовне еще долго будет тут интересно.

Матвей промолчал. Вышел на лестничную клетку, обошел их, бросив хмурый взгляд на Диану, прошел к ступенькам, чтобы снова там задержаться.

— Я надеюсь, ты помнишь про следующую пятницу?

— Я помню про следующую пятницу и уже подтвердила свое присутствие.

— Я не знал.

— Ну, я же не тебе его подтверждала, — Диана в бесконечном удивлении приподняла брови и округлила глаза, а после обняла Ника за талию и шепнула достаточно громко: — Пойдем. У меня был дурацкий день, сейчас все тебе расскажу.

И едва удержалась от того, чтобы, покидая лестничную площадку, еще раз не оглянуться на Половчика, так ей хотелось видеть выражение его лица. Зато после, в прихожей, ей пришлось наблюдать выражение совсем другого лица. И запоздало смутиться, теперь уже не пытаясь скрывать румянца, вспыхнувшего на щеках — даже волосы собраны на затылке в тугой пучок, не отгородиться. Как глупо теперь смущаться. Как хорошо, что она еще умеет.

Между тем, Темиров всучил ей оба стакана, о которых все это время так усердно пекся, не давая расплескаться напитку — ни когда его целовала самая странная девушка на земле, ни когда руки чесались вмазать по лощеной физиономии пижона, который, судя по всему, самую странную девушку на земле обидел. Подобного Темиров не испытывал примерно с одиннадцатого класса школы № 30 в родном поселке. А тут понесло, еле сдержался.

«Звони», — говорит. Мразь.

В общем, кофе уцелел чудом и слава богу, что пока донес, он немного остыл. Анализировать же кипяток в паху Ник не стал. В следующий раз.

— Ты садистка, — сообщил он Диане, тщательно контролируя мимику, чтобы не заржать.

— Ч-что?

— Говорю, в следующую пятницу я занят, времени у меня не будет, чтобы составить тебе компанию в качестве телохранителя.

— Простите. Глупо получилось. Я вообще не ожидала от себя…

— На ты мы перешли еще в прошлый раз. Да и после того, как ты меня облапала, глупо выкать.

— Я не лапала! Я просто…

— Просто — что?

Темиров с любопытством разглядывал ее, смущая тем самым еще сильнее. Надо же. А казалась такой уверенной в себе. Раскрепощенной. Искушенной. Царица, а не баба. А теперь перед ним девчонка после первого поцелуя.

— Вообще-то я тебе кофе приволок. Устал, как собака, чтоб куда-то идти.

— А с чего ты вообще решил, что я куда-то с тобой пойду?

— Я решил не это. Я решил, что, может, повезет и не прогонишь.

— Нет, ну теперь-то точно не прогоню. Карточный долг — дело чести, — мрачно поделилась своими соображениями Ди, посторонилась, театрально раскланялась и приглашающим жестом указала на комнату, проход в которую по старинке был занавешен портьерой. Что характерно, кофе и сейчас остался не расплесканным.

Темиров скинул ботинки. Она отметила про себя, что Половчик таким не утруждался. И думая эту мысль, рассеянно пригубила сохранивший немного тепла напиток, который почему-то не положено перед сном. Сладко. Сливки. Как в юности.

— Прости, я не спросила, какой твой.

— Плевать. Кто этот пижон? — он подал голос уже из комнаты, озадаченно разглядывая антураж а-ля «квартира моей бабушки», да еще и с грудой фарфоровых кукол, как в фильмах ужасов. Должно быть, едва сдерживался, чтобы поинтересоваться именем дизайнера — не дай бог попасться в его сети. Ди, входя следом и возвращая ему стакан, легко пожала плечами.

— Мой бывший. Ничего особенного.

— Достает?

— Иногда, как все бывшие.

— Перефразирую: бесит?

Диана хотела отшутиться, а не вышло. Она сейчас чувствовала себя вывернутой наизнанку — всеми колючками внутрь.

— Больно. Он умеет делать мне больно.

— Так из вас двоих садист — он?

— Нет. Обычные абьюзивные отношения с женатым мужчиной. В анамнезе разница в возрасте и чувство вины.

— У кого из?

— Ты знаешь, наверное, у обоих. Я его тоже потрепала, — усмехнулась она. Но судя по тому, какой он видел ее сейчас, потрепать она могла мало кого. Разве что котят по холке. И это впечатление было новым.

Диана замолчала. Села на видавший виды диван, похлопала рядом: в ногах, мол, правды нет. А когда Темиров опустился возле нее, снова потянулась к стакану, пряча лицо. Он тоже не торопился с ответом. Для людей, которые несколько минут назад целовались на лестничной клетке, они оба выглядели на удивление мирно, но вряд ли испытывали что-то хоть отдаленно похожее на мир. Однако Диане так хотелось — молча укладывать все случившееся внутри себя, а он так явственно это ощущал, что не смел ей мешать. У каждой красивой женщины за душой есть трагедия. И как хорошо, что ее трагедия — не он. Не стать бы только плюшевым мишкой.

Сумерки начинали окутывать девятый этаж. В комнате становилось довольно мрачно, и предметы отбрасывали густые тени. Но свет включать не торопился ни один из них. Вечер в кофейне был странным. Вечер в ее доме получался странным вдвойне. У Темирова такого никогда не было.

— Тебе нужна какая-то помощь? — наконец спросил Ник. Не спросить все же не мог, хотя и знал, что она ответит:

— Нет. Сегодняшнего достаточно. Сама справлюсь.

— Я буду за тебя болеть. Может быть, даже сделаю ставку.

Она негромко хихикнула и, вроде бы, скинула с себя морок, похожий на тот, что окутывал улицу за окном. Повернула к нему лицо, которое все еще угадывалось в полумраке, и предъявила:

— Ну с ним-то ясно. А ты чего взял привычку сюда ходить?

— А я все ждал, когда ж ты уже спросишь. Прикинь, сегодня по делу!

— Для разнообразия иногда можно и по делу.

— Наш совместно нажитый бомж.

Диана, кажется, даже подпрыгнула. В мгновение ока оказалась у выключателя и полоснула светом ему по глазам.

— Ты что-то выяснил? — живо спросила она, сверкнув ярким, даже при таком освещении, взглядом. И такой он ее уже узнавал. Такая — она была ему знакома.

— У нас рецидив, — с гордостью в голосе подтвердил Темиров, любуясь ею.

— В смысле?

— Ну в самом прямом. Вчера еще одного такого же нашли в квартале отсюда.

— Мамочки!

Кофе Диана все-таки уронила, почувствовав слабость в ногах. Подъезд. Темнота. Под руками липко. И в свете телефонного фонарика — развороченное горло и перекошенное лицо. Ей снова стало дурно. И в ту же секунду почувствовала, как ее за плечи подхватил майор, удерживая стоя.

После они убирали лужу покрывающегося коркой льда кофе. И он мимоходом, как о чем-то бытовом, рассказывал ей, что случилось за последние два дня.

— Их взяли сразу же, вчера в смысле. Малолетки, прикинь. Подростки, одному вообще четырнадцать и двое постарше. У нас несколько месяцев собак на районе резали точно так же, за горло. Вот эти мрази конченые и резали. Наигрались с четырехлапыми — взялись за двуногих. Еще и философию толкали, чистят, мол, общество… Только один выдал, что интересно было, а так им похую вообще… Подожди. На вот, мой стакан, выброси. А! И губку держи, тут все уже… Короче, они лоханулись. Нашего Музалёва выслеживали долго, ночью подстерегли, людей никого, свидетелей нет, да он и рыпнуться не мог толком, не сопротивлялся почти, больной слабый бездомный дед. А этот новый — он даже не бомж. Бухой был просто. Они после прошлой удачи осмелели, среди дня решили для адреналина, а это ж шум, гвалт. Подрезать успели, а сбежать далеко — нет. Народ же в подъезд из хат повалил, Мишка Пирус… ну коллега мой, он в СОГ вчера дежурил… в общем они приехали, вызвонили меня, это ж моя тема. А пока мы новопреставленным любовались, опера по квартирам пошли, дом обыскивали. В общем, нашли долбоёбов на чердаке. Те на крышу хотели вылезти, но все на замках. Там их и взяли.

— Сопротивлялись?

— Ну, один изображал, конечно, типа он идейный. Видать, заводила. Остальные зашуганные вусмерть. Я за сегодня с их родоками наобщался — во! — Темиров рубанул ладонью воздух у шеи. — Ма-ма, па-па, я не хоте-е-ел. Выблядки.

— А… а семьи нормальные? Или…

— Да обычные семьи. Семьи как семьи. Вроде наших.

— А-а-а… — Диана на секунду задумалась. Теперь они переместились на кухню и как-то так вышло, что Темиров оседлал табуретку, на которой до этого восседал Половчик, а она лишь заменила ему чашку — налила свежего кипятку. Пакетик же с чаем был нетронут. Его Ник и заваривал, пока она жарила ему яичницу, и теперь присёрбывал так неинтеллигентно, что она и думать забыла о виде Матвея на этой убогой кухне — умилялась.

— И что им теперь будет? — спросила она, устанавливая перед Темировым тарелку — три яйца, помидоры, много-много сыра, жареной ветчины и укропа. Он с какой-то чисто мужицкой жадной основательностью схватился за приборы и принялся кромсать и поглощать свой ужин. Кромсать и поглощать. Голодный был страшно — два дня приходилось питаться подножным кормом.

— Сто пятнадцатая статья УК, — с полным ртом сообщил Темиров, будто вещал нечто очевидное, как букварь. — От десяти до пятнадцати.

— Они ж несовершеннолетние.

— Ну смягчат немного… а по двадцать второй все равно подлежат — умышленное убийство. Младшему четырнадцать — даже он уже попадает. Не… ну судья скостит чуток, они ж там настрочили чистосердечные с покаяниями. И родители суетятся, адвокаты, то-сё… У меня вторые сутки от этого бардака башка пухнет, но в прокуратуру выпихну… Слушай, вкусно!

— Обычная яичница. То ты просто голодный.

— А сама чего не?

— А я не голодная. И тебе больше достанется. Родители точно не отмажут?

— У меня — нет. Может, в следующей инстанции что-то придумают. Но это у Музалёва с родней голяк, а за вчерашнего жмурика есть кому глотки рвать. Там семья осталась.

— Господи, какая же жесть… Жена, дети?

— Ага, но все совершеннолетние, справятся.

— Все равно. Не дай бог кому-то такое. Не понимаю, как такое вообще может быть… они же школьники…

— Да я б их и за собак ухайдокал, а то люди, хоть и сомнительного свойства.

— Да ладно. Никто про себя не знает, что с ним случится через десять лет: сопьется или откроет сеть ресторанов.

— Ну, я не знаю, что со мной случится к концу недели, а ты про десять лет загнула.

Диана, смирно сидевшая за обеденным столом рядом с ним и наблюдавшая, как он отделяет мякиш от хлебной корочки, приподняла голову и настороженно уточнила:

— Дал ход доказательствам?

— Нет.

— Передумал?

— Не знаю. Правда не знаю.

— А чем принципиальным вот то твое отличается от этого?

— Глобально — ничем. Фактически — у меня у самого есть в мире кого терять. Не спрашивай. Это сложнее бомжа.

Диана кивнула. В это она лезть действительно не хотела. Погружаться в неизведанные глубины майора Темирова, если таковые имелись, было ей не по нутру. Да и не в интересах. Не после случившегося сегодня поцелуя. А осуждать без погружения в глубины — да кто она такая?

— В мире Музалёва тоже было кого… — проговорила она, забирая тарелку Темирова, поверхность которой он хлебушком отполировал до блеска, и отправляя ее в мойку.

— Когда-то в прошлом — возможно. Но человек всегда сам виноват, что делает неправильный выбор.

— Сам… Да неважно. Раз доел и допил чай, то давай разбредемся уже по своим норам. Мне завтра рано вставать.

— Ты ж писательница, куда тебе рано вставать? — рассмеялся Ник, который, по правде сказать, не пошатывался от усталости лишь потому, что сидел.

— Ага. Безработная. Беззаботная. Потому завтра еду в В****цу утренним поездом.

От удивления Темиров вскинул свои красивые брови на пару тонов темнее цвета волос. И складка на лбу разгладилась сама собой.

— Тебе нечем заняться?

— Прикинь!

— Ну и что ты там забыла? Посетить местную кондитерскую фабрику? Постой, или ты оттуда?

— Блин, да Музалёв наш оттуда!

— Чё?

— То! Помнишь, я по соцсетям писала всем подряд Музалёвым?

— Ну.

— Ну вот и отозвался.

— Кто?

— Вот как ты в полиции работаешь, а? — чистосердечно пожаловалась Диана кому-то в космическом пространстве. — Два и два сложить не можешь. Музалёв-младший отозвался. Сын нашего бомжа. Они связь потеряли почти двадцать лет назад, когда этот паршивец жену с ребенком бросил. Ребенок вот его не забыл, помнит.

— Охренеть. И ты молчала? Это ж наш общий жмур!

— Ну, если полиция его родственников не искала толком, то с чего мне наработками делиться? Может, я думаю открыть детективное агентство?

— Ты ж писательница! — снова выкрикнул Ник.

— Я не на зарплате. Мне ничего не мешает.

— Ладно. Я понял. Нашла Музалёву сына. А ехать зачем? Известила в письменной форме — и пусть он сюда выдвигается. На могилку сводить можно.

— Не получится. У него со здоровьем что-то. И мне не трудно. Отвезу свидетельство о смерти, выписку из реестра, пообщаемся.

— Так. Стоп. Ты занималась Музалёвскими доками?!

— Ну да.

Казалось, она совершенно искренно не понимала, чего он докопался, настолько буднично звучал ее голос. Разыгрывает его, что ли? А у него глаза на лоб лезут. А у него сердце заходится. Ну не может быть человеку настолько не плевать на другого человека, тем более, так опустившегося. Не бывает! Она либо блаженная, либо святая, либо всего понемногу.

А что, если и начинка в ней такая же исключительная, как то, что видят глаза, а? Что тогда, Темиров? Как дальше жить будешь после того, как она исчезнет из поля зрения?

Правильнее было бы — нафиг. Но вместо на́фига — напрямик. Потому что невозможно же оторваться. Тут или флэш-рояль, или его погребет.

— Ну, похороны ты ему оплатила, это я в курсе. Черт с ним, если тебе бабки лишние. Документы зачем тебе?

— Кто-то же должен был довести это все до ума. Как бы его без справок хоронили?

— И повезешь?

— И повезу.

— Почтой не?

— Ты забыл? Я собираю материал для книги.

— А. Ну да. И во сколько поезд?

— В 6:15.

— Ну, значит, в пять я за тобой зайду и отвезу тебя на вокзал.

— Зачем? — теперь была ее очередь — глаза на лоб и дурацкие вопросы.

— Ну кто-то же должен, — вернул ей ее пояснение Ник и развел руки в стороны. Потом, опершись кулаками о стол, поднялся со стула и мечтательным голосом добавил: — Готовишь ты, конечно, божественно.

— Только яичницу.

— Да? Ну ты учись, у тебя талант. И походу куча времени.

— Я учту твои пожелания.

— Я борщ люблю, если что.

— А попроще ты ничего не любишь?

— Ну, мы с тобой не ищем легких путей, разве не так?

Диана улыбнулась и коротко кивнула. Ему страшно захотелось обнять ее и поцеловать эту улыбку. Еще сильнее, чем раньше. Теперь уже он знал, какого она там вкуса. Господи боже, да он тащился от того, что знает, какого эта королевишна из трущоб вкуса. И что губы у нее мягкие-мягкие.

Удержав себя на этом краю, за шаг до того, чтобы теперь уже самому наброситься на нее, Темиров поглядел в окно, остужая себя. Было совсем уже темно, но под фонарями улицы казались яркими. Трафик автомобилей в несколько потоков походил на реку, живую и быструю реку горящих фар.

— Странно смотреть на ту же самую улицу с другой стороны, — разлепил он губы.

— Если менять углы зрения, можно ненароком увидеть полную картину. Люди почему-то этого страшно не любят.

— Я в курсе. Я работаю с людьми. Знаешь, где мое окно?

— Откуда?

— Иди сюда, — Темиров взял ее за руку и притянул к себе. Ее ладонь была теплой и очень уютно поместилась в его. Надо будет потом рассмотреть повнимательнее — форму, пальцы, цвет кожи, есть ли родинки или родимые пятна. Сейчас нельзя, спугнет к черту. — Гляди. Вон больничка на той стороне. Рынок. Вон девятиэтажка. Тоже девятый. Смотрит прямо в твое.

— Подглядывает?

— А как же! Умеешь подавать сигнал SOS?

— Вообще-то я много лет у моря прожила, на проливе. Конечно, я умею подавать сигнал SOS.

— Нет, ты проговори.

— Три длинных, три коротких.

— Молодец. Фонарик есть?

— Зачем?

— Будешь в беде — сигнализируй в окно. Я увижу и примчусь спасать. Не люблю полагаться на случай, как сегодня.

— Псих.

— Да мы, походу, оба с тобой уникалы.