8. Не выходило думать в то утро

В другой раз он обязательно подумал бы, прежде чем совершать пусть небольшие, но исключительно добрые дурости, но не в то утро. У него как-то не выходило думать в то утро. Возможно, потому что последствия вечера, ударившего в голову, все еще не развеялись, и эта самая, как ему раньше казалось, далеко не наиглупейшая голова вряд ли способна при таких вводных на ясность и здравость мысли.

Хотелось еще. Как будто бы подзарядить батарею, которая внутри него не давала заглохнуть всему, что делало его собой. Хотелось еще заряда. Странно находить его в женщине, далекой и непонятной настолько, будто бы она прилетела с другой планеты, о которой он ничего не знает.

Но тем не менее, именно об этой женщине он и думал, едва раскрыв глаза и обнаружив на лице в момент пробуждения улыбку. Черт знает, что это такое.

За завтраком он еще пытался сопротивляться, но недолго. Бакман, упорно, исключительно из голого упрямства читаемый за кофе, как-то не отвлекал, и взгляд то и дело падал на девятиэтажку напротив, видную из-за приземистого зеленоватого здания больнички и в этот час уже довольно оживленного проспекта. Проснулась? Нет? Спит? Одна спит? Должно быть, одна, иначе вчера наверняка послала бы его вместе с дурацким чаем. Слишком поздно для чая с посторонним мужиком, если дома кто-то ждет.

Как итог — Бакман отложен в сторону. Запись последнего разговора Русаковой с матерью прослушан по десятому кругу.

Еще через пару минут он обувался, забирал ключи с вешалки, на которой те висели, и захлопывал дверь. А уже на работе не выдержал. В девять позвонил в кондитерскую и заказал доставку кофе и круассанов в дом 53 по проспекту Маяковского. Прямо в самое Поднебесье, у которого цвет точно такой же, как у Дианы Борисовны глаза. Впрочем, у Дианы Борисовны, может быть, и поярче будут.

В конце концов, если человек завтракает только дома, то почему бы не устроить ему этот завтрак? Отказаться у нее вряд ли получится. Послать — тоже. Номера по-прежнему нет.

— А ты стратег, Николай Ильич, — с некоторой гордостью в голосе изрек Темиров, и одновременно со звуком его голоса скрипнула дверь кабинета.

И теперь без вариантов. Шутки закончились и резко стало не до кофе. Ник выровнялся в кресле и непроизвольно принял самое спокойное выражение лица, на какое был способен. Хотя все его спокойствие враз слетело вместе с легкомысленным настроем.

— Вы всерьез считаете себя стратегом, майор? — прозвучало под одним и тем же с ним потолком.

— Жизнь покажет, Владимир Антонович, — ровно ответил Ник Русакову и кивнул в сторону кресла: — Добрый день. С чем пожаловали? Не припоминаю, чтобы мы договаривались о встрече.

Русаков-старший, высокий поджарый мужик неопределяемого на вид, но старше среднего по паспорту возраста, неспешной поступью прошел к столу, не особенно оглядываясь по сторонам, хотя в кабинете майора Темирова находился впервые. Впрочем, Ник отдавал себе отчет, что его вообще сама фигура майора Темирова интересует лишь постольку-поскольку. Жизнь заставила. И необходимость решать общие вопросы.

— Мы и не договаривались, — заявил Владимир Антонович, вальяжно устаиваясь на указанном месте. — Но я как-то так себе подумал, дай загляну, узнаю, как там продвигается… ну по поводу моей невестки, земля ей пухом.

— Продвигается, — с улыбкой кивнул Ник. — Появились новые интересные обстоятельства, будем разбираться.

— Обстоятельства новые? — хмыкнул Русаков. — Какие там могут быть обстоятельства? Не в себе была баба. Нажралась дряни и кончилась.

— Из-за чего она была не в себе? — тут же отозвался Темиров.

— Насколько я знаю со слов Алексея, приревновала его, устроила скандал, а ему много слушать недосуг, у него работа… вот и натворила дел. И жалко ее, и не сделать ничего. Чтоб отпели — пришлось попу бабок сунуть.

— Очень по-христиански, — мрачно пошутил Темиров и тут же прикусил себе язык. Но, похоже, Русакову самому сделалось смешно. Уголок его рта пополз вверх.

— А что было делать? Ларису… Мать ее… тоже жаль. Так что, майор, никаких других обстоятельств в этом деле быть не может. Вот этот мой договор с попом — самое большое зло, которое мы ей сделали, дуре.

— Мы?

— Мы. Наша семья. И на этом предлагаю тебе сворачиваться. И никаких новых обстоятельств.

Ясно. Перешли к панибратству. Или к фамильярностям — как поглядеть. Ник поднялся из-за стола и прошел к окну. Только для того, чтобы не сидеть и на что-то отвлечься. Этот добродушный мужик напротив давил. Но не подавлял. Однако для того, чтобы оставаться с ним на равных, надо было поднапрячься, а это непривычно. Напрягаться, чтобы сохранять собственную значимость.

— Но, к сожалению, они есть, — медленно, но очень уверенно сказал Темиров. — И я как следователь не могу их игнорировать, Владимир Антонович.

— Значит, не просто так к Лорке съездил?

— О, да вы в курсе.

— В курсе. После того, что случилось, за ней мои мужики приглядывают, чтоб ничего себе не сделала. Конечно, в курсе. Орел, ничего не скажешь. Сунулся к обезумевшей от горя тетке и думаешь, что всех победил.

— Лариса Вячеславовна ни минуты не смахивает на обезумевшую от горя тетку. И единственное, что ею движет, — это желание обеспечить безопасность внучки.

— Ага. И обосрать Русаковых с ног до головы, чтоб отобрать Алёнку. Ее мотивы нам известны!

— И тем не менее, нам необходимо проверить поступившие сведения.

— Ничего ты проверять не будешь, — с нажимом проговорил Русаков. — Ничего, ясно? Я с тобой пока еще по-хорошему разговариваю. Никаких новых сведений нет. А если есть, то ты их прямо после моего ухода сам сожрешь. Анжелика траванулась — и на этом все. К родственникам моим ты больше не лезешь. К друзьям тоже. Никого из моих — не трогаешь. И будет тебе счастье. Я с тобой лично пришел разговаривать, ты понимаешь, что я ни с кем из подобных тебе лично никогда не разговариваю?

— Видимо, от них не зависит останется ваш сынок на свободе или сядет, — все еще спокойно отбил подачу Темиров.

— Это от тебя ничего не зависит. Ничего. Потому что посмеешь пикнуть — завтра тебя здесь не будет. А будешь совсем в другом месте. Понятно?

— Понятно.

— Ну вот и замечательно. Раз мы друг друга поняли, — проворчал Русаков, поднимаясь. — У меня разговор простой. Сольешь это все — я в долгу не останусь. А полезешь на рожон — сдачи дам.

— Это логично и ожидаемо. Хорошего дня, Владимир Антонович.

— И тебе, майор, интересного.

— Сука! — изрек Ник закрытой двери в упор. Дверь, что характерно, взаимностью не отвечала.

Он оторвался от подоконника и заметался по кабинету, будто не мог найти себе то положение, в котором выход его ярости будет наиболее оптимален. Да и нет такого положения. Разве что при виде Алешеньки Русакова на скамье подсудимых.

А значит, закурить. Назад в окно. В форточку. Чхать на Игорька. Чхать на Мишку. Потому как остыть явно надо было. Впрочем, его остыванию мало что способствовало, а натворить дел в таком состоянии раз плюнуть. Себя Темиров тоже знал слишком хорошо. Вот и смолил, на голом упрямстве вцепившись в оконную створку, будто бы это единственное, что его может удержать.

По зрелом размышлении надо спускать это чертово дело на тормозах. Темноту повесить[4] и забыть как дурной сон. Будто бы в реальности ничего не было. Галдыря не послушал, хотя бы этого урода послушай, такие слов на ветер не бросают. Оставить родителям счастливую старость, хоть раз в жизни о них подумать. Пан или пропал — в таких случаях не работает. И не сработает.

Окурок нахрен в окно. Глухой стук створки. Поворот ручки.

И одновременно с этим — ворвавшийся в кабинет звук входящего звонка. Мишка звонил. Горемыка дежурная.

— Бомж с развороченным горлом на Маяковского у тебя был? — без приветствия, без вступления. С места в карьер.

— Ну?

— Второй, в том же районе.

— Ёб твою… Ты на месте?

— На месте.

— Ща буду. Адрес скинь.

И нырнуть в этот мир из того, в котором только и нужно, что вовремя определить, ху из сундук[5]. И полбеды, что тебе от сундука нихера не надо. Беда в том, в том, что ему нужно от тебя.

— Где он? Что? — едва руки друг другу пожали. Обычный жилой дом, район девятиэтажек, близнец его собственных пенатов, находившихся в пяти минутах быстрым шагом. Утро — тоже обычное, для мая — теплое даже утро. Как же не хочется в темноту.

— Когда его нашли, живой еще был, без сознания. А скорая не успела, — Мишаня поморщился, вынул из-за уха сигарету, сунул в зубы и пожевал, так и не поджегши. — Порезали дерьмово, неумело так… только промучился мужик.

— На все воля божья. Мой тоже распорот был дилетантами, — хохотнул Темиров и мимо Мишки пошел к крыльцу. Работать. Лучше всего он определенно ладил с трупами — они хоть не выёживались.