11. Невыспавшийся ангел

Если бы Ник хотел узнать, что будет, если ангел небесный, попав на землю, однажды не выспится, то сейчас он получил ответ на свой вопрос. Убедился, так сказать, воочию.

Оказывается, невыспавшийся ангел мало чем отличается от сонного человека. Вот, пожалуйста: тени под глазами, ни грамма макияжа, жемчужное гнездо на голове. И преотвратное настроение, которое тут же обрушилось на него ворчанием: «Да кто тебя вообще просил? Я не успеваю ничего!»

А еще от нее подозрительно тянуло перегаром, совсем не сильно, но Темиров унюхал. А значит, и мигрень наличествовала.

В общем, он развеселился, едва увидел ее на пороге. На сей раз кофе при нем не было — не работают кофейни в шестом часу утра. Кофе они пили уже на платформе в ожидании поезда — дешевый, из автомата, с ни с чем не сравнимым кисловатым привкусом будущей изжоги. Но Диане было пофигу. По ее собственному признанию воскресить ее был способен лишь галлон. И Темиров охотно ей верил — она умудрилась задремать по пути на вокзал, чем восхитила его еще сильнее. И, пожалуй, умилила, чего с ним в принципе никогда не случалось. Разве женщина без макияжа способна спать в присутствии мужчины, не доверяя ему? Нику казалось, что вряд ли. А может, он это себе придумал.

Но стоя в шесть утра на перроне и глядя, как Диана потягивает кофе из стаканчика и блаженно жмурится от тепла среди утренней майской прохлады, Ник будто взошел на вершину мира. И хотелось длить и длить это невероятно чувство.

— Лучше? — спросил он, кивнув на ее эликсир жизни.

— Не-а. Но в поезде досплю.

— И долго тебе трястись?

— Часа четыре.

— Ну да. Можно успеть даже сон досмотреть.

— Мои лучше не досматривать.

— А нечего пить на ночь! — подмигнул он ей. И с удовольствием наблюдал, как вытягивается ее лицо в выражении бесконечного изумления. Она обязательно что-нибудь ему ответила бы. Ни за что не оставила бы без реакции его посягательство на ее частную жизнь, но в этот момент люди на платформе пришли в движение — двери в поданные вагоны начали открываться, и Ди с облегчением рассмеялась — не нужно ничего придумывать. Ее мозг слишком устал за последние сутки, чтобы думать.

— Удачно съездить! — отсалютовал Ник, забирая у нее пустой стаканчик.

— Счастливо оставаться, — вернула ему пожелание Диана.

И тяжело поднялась по ступенькам в вагон, скрывшись в полумраке тамбура.

А Темирову уже не верилось, что в этом дне ее больше не будет. Нестерпимо мало. И так странно. Будто бы не наелся, не напился, не надышался. И все эти «не» — лишь отпечаток разочарования, на которое он, вообще-то, совсем не подписывался.

Несколько секунд он продолжал тупо стоять на перроне. Потом прошелся вдоль платформы, вглядываясь в окна. Вдруг шторка где-нибудь шелохнется, и он увидит, где она устроилась. И дивился себе: знает ведь, с этой царевной из трущоб легко не будет, нутром чует, что замороченная она девка, а сложности его никогда не прельщали, нырять в глубину — не его метод. Глубина хороша в профессии, а не с бабами.

И не мог смириться, что в этом дне Дианы больше не будет.

«Сейчас ведь еще можно безболезненно отодрать», — отстраненно подумал он в секунду, когда ее изящный, неожиданно остроносый профиль мелькнул сквозь стекло в середине вагона. Поднял ладонь, чтобы помахать ей рукой, но она его не заметила, почти сразу исчезнув — наверное, на диванчик присела, восхитительная в своем равнодушии. И Темиров невольно мотнул головой, отгоняя наваждение, будто бы прошлый вечер был не о нем и не о ней. Не о них и был, наверное.

Глупости это все. Дурь.

Была у Темирова простая житейская философия, ею и руководствовался: человеку разум дан, чтоб не влипать понапрасну. Чтоб соображать, где самому себе ставить блок и дальше не соваться. И нихрена это не трусость, а просто нежелание усложнять бытовуху на ровном месте. Невозможно, к примеру, увязнуть не в том человеке, если пользоваться башкой, а не жопой. Видишь, что не твое, что без шансов, — так и нечего пялиться, вникать, даже в мыслях к нему возвращаться. Так и отвыкнешь, и интерес сам собой угаснет. Если есть мозги — то не втюхаешься ты не в того. Потрахаться, повеселиться — и так найдешь с кем. А лезть туда, где ни черта не светит, — это что-то из книжек, а не про нормальную жизнь.

Благодаря этой нехитрой установке в свои тридцать четыре Ник избежал многих неприятных моментов от пубертата до зрелости. Нахрена ему проблемы. На мелководье спокойнее, ведь так?

И потому, раз просто и легко не предвидится, а утренние пробки еще не заполонили столицу, рвануть на заправку, пока свободны улицы и свободен он — «фордик» со вчера просит жрать.

После домой — отсыпаться за все предыдущие будни.

А еще через два часа на трассе далеко к югу, в соседней области — игнорировать звонок Марианны, которая наверняка имела на него виды в этот выходной, как и в прошлый, как и в следующий, заполняя их все, до каких дотягивалась. И недоумевать: какого черта он вообще творит? Бежит от Марьяши с ее Пашкой-пятилеткой и родителями-профессорами-медиками? Или все-таки хочет проверить, что за такая царевна проникла в его нутро? Настоящая или нет? Всерьез или понарошку?

Басни и сказки он со школы не читал, хотя в его коллекции с мест преступлений таковые имелись. Но себе врать глупо. Его не устраивает, что в этом дне ее больше не будет. Не устраивает и все тут. А до В****цы по этой трассе чуть более трех часов. Он при любом раскладе должен добраться к прибытию поезда.

Басни и сказки он со школы не читал, хотя в его коллекции с мест преступлений таковые имелись. Но себе врать глупо. Его не устраивает, что в этом дне ее больше не будет. Не устраивает и все тут. А до В****цы по этой трассе чуть более трех часов. Он при любом раскладе должен добраться к прибытию поезда.

Ник даже успеет по пути, уже подъезжая по широкому проспекту к ж/д, заскочить в лаконичное кафе со смешным и претенциозным названием «BORODA» и купить там два капучино и эклеры, а припарковавшись на площадке перед зданием вокзала, немножечко осмотреться.

Ночью здесь определенно лил дождь — асфальт и дома контрастно темные, влажные, будто умытые. Волгло отовсюду, душно. Да и не сказать, что солнечно. Пасмурно. Акварельно. Но, блин, хорошо-то как в этой акварели. Как здорово.

И номер ее вагона он знает точно.

Там и встретил, пройдя по переходу ко второй платформе и отыскав северную сторону. А впереди целый день, в котором все-таки будет эта невероятная, непостижимая женщина.

«Охуенная», — мысленно констатировал Темиров, когда Диана выплыла из полумрака тамбура на верхнюю ступеньку. А вслух присвистнул, привлекая к своему присутствию внимание.

Теперь она выглядела посвежевшей и отдохнувшей. Видимо, и правда спала в поезде. Даже кое-какой марафет навела, но и того вполне достаточно, чтобы быть сейчас красивее любой бабы, которую он в своей жизни знал. Волосы заплела в недлинную глянцево-шелковистую косу, благодаря чему и еще минимуму макияжа казалась моложе, чем была по паспорту. Хотелось этой косы коснуться. Обмотать ею ладонь. Сжать в кулак и прижать к подушке ее хорошенькую головку. И долго-долго целовать спелые удивленные губы, слегка подведенные помадой чуть ярче их естественного цвета.

Тормози, Темиров, тормози, джигит недоделанный. Ты разобраться хочешь, бывают такие люди или только кажутся, а не под юбку к ней залезть. Тем более, она и не в юбке, а в брюках, как всегда. Наглухо. И не вспыхивай подростковой радостью от того, как сверкнули ее неземные глаза. Глубины такой, что глядеть в нее страшно — еще провалишься и главное проглядишь.

— Ник! — изумилась Диана. И впервые вот так просто его назвала. С тех пор, как перешли на ты, избегала обращаться по имени. Темиров заметил. И понимал.

— Я тут подумал, что ты сегодня не завтракала. Ни дома… и точно не в поезде. Не сошлось немного.

— Проход освобождать будем, пассажиры?! — прогрохотала проводница. Диана ойкнула как-то совершенно по-девичьи, не думая о чести короны. И торопливо, рывками, как и ходила по земле, спустилась. Едва подошвы ее лакированных туфель коснулись асфальта, они оказались носом к носу, и то, как Диана сейчас на него смотрела, завораживало.

— В каком еще смысле не сошлось? — подозрительно сощурившись, призвала его к ответу она.

— Ну, ты говорила, что завтракаешь только дома. А вдруг решила здесь и без меня. Получается, отшивала?

— Обедаю я там, где застает. Удовлетворен?

— Нет. Еще только десять утра.

— Если мне захочется обедать в десять утра, я пообедаю в десять утра. Что не так?

— Пока все так, но эту новую информацию о тебе мне надо проанализировать.

— Темиров, ты сдурел? Ты серьезно притащился сюда за мной?! — нет, все же она до сих пор сомневалась.

— Мне было слишком интересно, чтобы не досмотреть шоу про этого… как там его… жмура.

— Петра Марковича! Ты издеваешься?

— Я купил тебе кофе. И эклеры для его отпрыска. А то нехорошо ходить в гости с пустыми руками.

— Я ему свидетельство о смерти отца и личные вещи привезла, которые отстирала. Я не с пустыми!

— Ну вот и заест это счастье сладеньким… Блин, ты реально стирала его обноски? Фу, блядь!

Эту реплику она оставила без внимания. Несколько секунд они упрямо пыхтели, глядя друг на друга в упор, пока мимо топали обезличенные люди с одинаковыми цветными чемоданами, грохоча колесиками по асфальту. Она все еще сжимала в руках небольшую спортивную сумку. Темировские же руки были спрятаны в карманы ветровки.

«Ни манер, ни совести», — с наслаждением подумала она. В мире ее родителей такое было бы невозможно. В мире Половчика тоже. И в ее мире. И это бесило сильнее всего — что она там, по их сторону. Но, не позволяя себе додумать, Диана резко выдала вслух:

— Ладно. И где твой кофе?

— Ждет тебя в машине.

— Супер. Ну веди. Полагаю, ты уже здесь осмотрелся.

— Пару минут головой покрутил по сторонам, — успел сообщить он. А потом она элегантным жестом протянула ему руку. Нет. Не подержаться. Отдавала вещи, всем своим видом демонстрируя укор.

Темиров потешно подобрался, выхватил ее сумку и потащил ко входу в подземный переход. Диана следовала за ним, стараясь не отставать, но внимательно контролируя, что под ногами. Они прошли среди толпы и сквозь толпу под ее гомон и звуки клавишных — прямо на полу в переходе расположилась девочка-пианистка с синтезатором, молоденькая совсем, старшеклассница, и играла «Время» Ганса Циммера. Диана замедлила ход, и Ник в секунду осознал: не рядом. И оглянулся.

Теперь Белозерская стояла посреди тоннеля и глядела уже не в пол, а остро и странно — на него, не замечая, как ее то обходят, то задевают другие люди. Изучала. Его изучала, как и он ее. И «Время» как будто перестало куда-то бежать.

Потом спохватились оба. Она завозилась в поисках мелочи по карманам. Он вернулся на несколько шагов, чтобы услышать ее оправдывающееся: «Это моя любимая».

Кивнул. И все-таки ухватил ее ладонь, дивясь про себя, какая холодная.

А после они вышли к дневному свету, расплывающемуся, будто капля бирюзы в мутной воде.

— До сих пор поверить не могу, — скептично выдала Диана, когда они оказались возле его авто.

— А ты не верь, ты кофе пей. Дел полно. И вряд ли разговор с этим наследником гордой бомжатской фамилии будет приятным.

— Есть вещи, которые просто нужно сделать и все. Без расчета на отдачу, — пожала плечами Диана и нырнула в салон. Кофе в картонных стаканчиках был с молоком, с сахаром и уже остывшим. Но толика тепла в нем еще чувствовалась. Ди с наслаждением отпила и, не глядя на устраивающегося за рулем Темирова, проговорила: — Ты доведешь меня до сахарного диабета.

— Для умственного труда нужно много глюкозы. Или ты на пожизненной диете?

— Сгоню в спортзале, — проигнорировала она его намеки на свое тунеядство. Это даже забавляло. Как и все их словесные дуэли.

— Адрес давай. Далеко это?

— Он сказал, в семи минутах пешком от вокзала. Вот, — Диана вынула из кармана телефон, зашла в заметки и сунула под нос Темирову.

Тот кивнул и врубил навигатор, а пока возился, задавая координаты, она вдруг выдала совершенно легкомысленным тоном:

— Я надеюсь, ты понимаешь, что между нами ничего не будет?

Ник вскинул на нее взгляд и понимающе улыбнулся: вот и сложности начались.

— Да я, вроде, ничего и не предлагал пока, — заверил он ее в том же тоне.

— Мое дело предупредить. Через пару недель, максимум через месяц я вообще из страны уеду.

— Куда, если не секрет?

— Домой. В Этрета, это на севере Франции. Я там давно живу.

— Это там у тебя море?

— Ага.

— Круто, — бросил Ник и завел машину.

Слава богу, до дома Музалёва-младшего и правда было недалеко. Потому что сложностей по-прежнему не хотелось, а обдумывать сказанное — непременно на них натыкаться.

Никита Музалёв оказался довольно улыбчивым и бойким молодым человеком, полным на первый взгляд воодушевления перед новыми знакомыми, а со второго — просто бодрящимся. Еще он оказался колясочником. И полным сиротой. Что-то такое Темиров и предполагал. Иначе с чего бы ему не приехать хотя бы на кладбище?

Вихрастый, рыжий, очень опрятный, прямо до дотошности. Тридцати ему явно не было, а в квартире такая чистота, будто бы тут баба живет, а не мужик его возраста. Интеллекту и энергии было тесновато в теле, и он почти не мог находиться в праздности. Едва вошли — пригласил в комнату, где был накрыт завтрак на столе-тумбе, какие раскладывали когда-то давно, когда семьи еще были большими и люди просто ходили друг к другу в гости без повода, а не только по случаю. Еще в комнате был вполне современный диван, проектор, транслировавший картинку на свободную белую стену. И здоровенный книжный шкаф, заполненный до отказа, и как Ник подозревал — не в один ряд.

От стола ароматно тянуло выпечкой явно из пекарни. Темиров вскинул бровь, выжидательно глядя на Диану, а она обворожительно улыбнулась, как только она одна умела, и безропотно устроилась на этом самом диване, послушно потянувшись к корзиночке с круассанами. Темирову же ничего не оставалось, как устроиться рядом — кресел или стульев не наблюдалось. А Музалёв, между тем, продолжал перемещаться по квартире, уверенно хозяйничая и одновременно слушая их рассказ.

— Привык один, — осадил он единожды и самого Темирова, вызвавшегося было помочь расставить чашки посреди разговора. — Нет, раньше, конечно, когда еще мать была живая, то проще все казалось. Не надо было запариваться, она все делала. А я, как все дети, еще и со своими особенностями, был эгоистичен и не очень понимал, чего ей стоило вытаскивать меня.

— Ваши родители давно развелись? — снова подал голос Темиров, чтобы сгладить неловкость. Сам же сюда приперся, никто не звал. Слон в посудной лавке, ей-богу. Короткий рассказ о том, как Музалёва-старшего нашли и кто его порешил, он как мужик тоже взял на себя. Диана только удочку закинула: «Николай Ильич — следователь, вел дело вашего отца и любезно согласился приехать», — он и поймал наживку со всей любезностью, на какую был способен. Выложил все сдержанно и лаконично — как протокол осмотра места преступления составлял, но все же избегая шокирующих деталей, не за столом же.

Музалёв выслушал — и пошел за этими чертовыми чашками с чаем, пока Диана будто бы снова вернулась в ту жуткую ночь, когда наткнулась в собственном подъезде на труп.

А парень нормально. Выглядел спокойным. Будто ничего такого и не услышал. Хотя, наверное, и не услышал — в общих чертах его Белозерская и в переписке просветила насчет бесславной кончины родителя. Только ладони его периодически касались свертка, лежавшего на коленях — нескольких вещей, которые Диана действительно привезла, тех, что нашли при бомже: свисток, очки от дальнозоркости, нательный крестик и кепка — единственный предмет одежды, что тогда не был залит кровью, — догадался Темиров. Что-то еще выуживать даже такая фанатичка побрезговала.

Фанатичка и есть. Потратить столько времени непонятно на что. А через пару недель свалить во Францию. Врет или правда? Черта с два врет, сюда же притащилась. Франция по сравнению с В****цей — явно повеселее. Может, она в самом деле какая-нибудь принцесса забытого монаршего рода с замком в Европе, а? Ага, и с допотопной однушкой на Маяковского. Еще вопрос, какая недвижимость дороже.

— Да отец ушел, когда я еще совсем малой был, я его и не помню даже. Ну, оно и ясно, не выдержал, у меня целый букет, я до пяти лет даже не разговаривал, и припадки эпилептические были, бабки улетали — только так. Короче, его, вроде, позвали на заработки, водителем, он и свинтил. Но никаких денег, понятно, от него мать не видела. На алименты подавала, но исполнительская служба уже концов не нашла. Да они и развод не оформили… Мать потом еще в розыск подавала, чтоб без вести пропавшим его можно было объявить, когда с отчимом тут сошлась… ну, чтобы квартиру продать и сюда переехать, к новому мужу… Не понимаю, как он так скатился. Не пил, профессия была, мама говорила, что по молодости так вообще цели какие-то имел…

— У всех есть шанс попасть в это болото, — низким и тихим голосом ответила Диана. Успокаивающе. — Люди не всегда понимают, куда сами себя ведут.

— Он, кстати, болел. Онкология, метастазы… Вскрытие показало. Толком не помню, что именно, но он хоть как был обречен.

— То есть этим ублюдкам еще и спасибо сказать стоит, — ухмыльнулся Музалёв. — Хотя и ему спасибо тоже… да… Был бы с нами, я бы не барахтался, может. А так вариантов нет. Да и понимание присутствует, что этих вариантов никогда даже и не было.

— Вы продолжали искать его все это время? — догадалась вдруг Диана.

— Даже такой отец лучше, чем совсем никакого. Простите. Я выйду на минуту. Вы чай пейте, я сейчас, мне воздуха глотнуть…

— Конечно, — с готовностью кивнула Ди.

А когда он выкатился из гостиной, мучительно вздохнула и прикрыла глаза.

— И вот надо оно тебе было? — проворчал Темиров, и так зная ответ: конечно, да.

Диана не ответила. И правда — зачем на такое отвечать. Ник поднялся с дивана, вроде как, размяться, сделал несколько шагов по комнате. Она была довольно просторной. И если бы не стол, была бы еще больше. В мебели царил минимализм, но оно и ясно — чуваку нужно свободно перемещаться. Он, судя по всему, свой комфорт ценил.

— Спасибо, что сам рассказал, — вдруг подала голос Ди. Надо же, заметила. Темиров пожал плечами и брякнул:

— Ну раз уж навязался, то хоть с пользой. Вся эта грязь хоть как не девочковое, а ты девочка… Не знаешь, кем он работает? Такой проектор стоит штуки две баксов минимум, может, больше. Не на пенсию же…

— Айтишник, — улыбнулась она. Ник не видел, стоял спиной, но по голосу было слышно и хотелось улыбаться в ответ. И веселить ее, раз она девочка.

— Не ту профессию я выбрал, ой, не ту.

— Думаю, у него был не так велик выбор, а когда есть способности…

— Я тоже очень способный!

— Не сомневаюсь.

— Сейчас будет смертельный номер.

— В смысле?

— В этом, — Темиров наконец добрался до книжного шкафа. — Ты какие книги предпочитаешь? Жанры, авторы, нашу или зарубежку? А, писательница?

— Ты решил прямо сейчас почитать?

— Не, дома. Так, у него тут детективов, кстати, полно. Детективы ты не пишешь?

— Я по условно бабскому, — дернула Диана плечами.

— Это которые в мягкой обложке и на папиросной бумаге?

— Мои не в мягкой.

— А к современной лит-ре как относишься?

— Непосредственно. Темиров, что ты делаешь? — прошипела Диана, оказавшись прямо за его спиной. Когда только подкралась? Вздыбила дыханием все рецепторы. Но вместо того, чтобы повернуться, он скользил пальцами по корешкам книг, пробегая глазами.

Эдвард Резерфорд. Париж.

Томас Рикс. Черчилль и Оруэлл. Битва за свободу.

Джесси Келлерман. Чтиво.

Гарри Паркер. Анатомия солдата.

Целый ряд Леметра.

Немного своих и ближнего зарубежья. Куда ж без оных.

Подборка романов о второй мировой разных авторов.

Ник потянулся к «Сливовому дереву» за авторством Э.М. Вайсман. А потом почувствовал, будто его в солнечное сплетение пнули. И непроизвольно, на чистых рефлексах заглотил воздуха.

Д.Б. Белозёрская.

«Пролив».

Д.Б.

Белозёрская.

Издательство «Феникс».

И ярко-синяя глянцевая обложка, изображающая полоску берега, раскинувшегося за огромным водоемом, в сумерках. Охренеть, да он в нее и вцепился, в руках вертит, сам не понял, когда.

Темиров резко повернулся к Диане и ошалело выдал самое оригинальное, на что только был способен:

— Да ну!

— Прикинь! — скрыть самодовольство у нее не получилось, но он и сам понимал почему. Должно быть, дурак дураком сейчас выглядит. И все это время. Ну охренеть просто. Писательница!

— Чтобы тебе было легче принять этот факт, поясню сразу: пока это мой единственный изданный роман. Но уже на семь языков переведен, сейчас с моим агентом переговоры ведут шведы. Ну и в Словении в декабре по плану, вроде.

— Это типа бестселлер?

— Типа.

— Ну, охренеть! — шепнул Ник, повторяя собственные мысли. А после заставил охренеть и ее, решительно пройдя обратно к дивану и бесцеремонно запихнув книгу в ее же сумку.

— Ты что творишь? — тут же взвизгнула Ди, немедленно заталкивая этот визг поглубже и давясь им — в прихожей что-то задвигалось, и в комнату вплыл спокойный и умиротворенный Музалёв. Такой уравновешенный, будто бы всего несколько минут назад не давился слезами на собственном балконе. Теми слезами, которых не было.

Что творит, Темиров пояснил еще через четверть часа, когда они спускались лифтом на первый этаж, а Диана тащила в своей сумке предмет кражи. Кипела, булькала, едва сдерживалась, чтобы не огреть его этой самой сумкой, но тащила. И была похожа на шипящий в джезве кофе — вот-вот сбежит. Хотелось взять ее за руку и удержать.

— Да ладно тебе, — прервал молчание Ник. — Он и не заметит!

— А если она у него любимая и до дыр зачитана?

— Это его мамаши. Он и не открывал.

— Откуда ты знаешь?

— У нее вид будто только со станка. Не залапана, не заломлена, ее даже лишний раз разворачивать избегали, будто приоткрывали только. Совсем новая. А мать у пацана меньше года как померла.

— В один год лишиться обоих родителей… как страшно…

— Да ладно. Папаша у него только формально был. Без вести пропавший.

— Ты циник.

— А ты слишком мягкая. И не по делу, — Ник замолчал. Ответа не ожидал, его и не последовало. Он привык, что Диана избегала идти на прямую конфронтацию, когда его поддевки касались лично ее, ни в чем другом не уступая. И это ему даже нравилось. Редкая черта для бабы — не обижаться, но и не выдавать тысячу слов в ответ на его одно. Умная, зараза. И красивая — сдохнуть можно, какая красивая.

Потом они вышли на улицу, дошли до машины. А устроившись, Ник заговорил:

— Традиция у меня, дурацкая, но древняя. Я из хат… ну, на местах преступлений, книги пру, когда возможность есть. Коллекционирую типа.

— Но это же не место преступления!

— И чё? Это за нашего совместного бомжа.

— Он умер несколько недель назад!

— Дети за родителей отвечают.

— Но это неправильно. Не должны.

— У тебя самой зубы от своей правильности не сводит?

— Не сводит. Ты автограф у меня просить собираешься или нет?

— Сперва прочитаю, а там решу.

— И ты их все читаешь?

— Конечно. Иначе это как-то нечестно.

Несколько секунд она, подзависнув, смотрела на него. Потом прошептала куда-то в космос:

— Феерично! — и расхохоталась, откинувшись на подголовник и наконец расслабившись.

Ее отпускало то болезненное, что он ощущал в ней со вчерашнего вечера, и вряд ли сам до конца понимал, что именно он и является причиной того, что ей становится легче. Черт его знает, как это работает. Не к месту и не вовремя вспоминалось, как Литвинова что-то там говорила про клин. Клин клином вышибают. Нет, не ее случай. Себя Диана знала достаточно, чтобы сознавать — ее болезнь не лечится, ее инфицировали на всю оставшуюся жизнь, переливание крови не поможет, яд уже изменил рисунок ее тела. И зачем травить других? Зачем делать облегчение себе за счет этого большого красивого улыбчивого парня, которому она понравилась. Она многим нравилась, что же тут удивительного, что и он запал?

Ничего.

Найдет нормальную, которая не будет бояться его разочаровать. И которая не станет шарахаться его прикосновений. А ей довольно того дерьма, что уже случилось…

— Куда дальше? — ворвался в ее мысли Темиров.

— Куда ты — не знаю. А у меня обратный поезд в четыре вечера. Думала чуток пройтись, — пожала она плечами, додумывая: «… но один-то день можно себе позволить, да?» Ну что изменит один день, если она немножко побудет в нем счастливой? В этом своем подвешенном состоянии, когда еще не знает, но уже уверена: Половчик ищет ее внимания только ради помощи матери. Мама достаточно влиятельна, чтобы помочь ему удержаться. И он цепляется за любой шанс остаться наплаву — в профессии, в обществе, в привычном комфорте. В иллюзии своей исключительности. Цепляется за любой шанс, даже за нее, будто она коряга. Мразь. Какая же мразь.

— Какие четыре вечера? — возмутился рядом мужик, которому точно ничего не светило, потому что это ей ничего с ним не светило. — Ты в курсе, что у них тут самый большой в Европе плавучий светомузыкальный фонтан? И программа начинается в девять! Ты не успеешь на поезд!

— А ты, я смотрю, готовился, — хрипловато со смеху ответила Ди, повернув к нему голову.

— Ага. Смотрел, как бюджетненько девушку выгулять и впечатлить. Так что? Остаемся?

— Тебе же завтра на работу.

— Я не настолько старый, чтобы недосып меня реально пугал. Решайся давай.

И правда. Что теряет?

Посмотрит фонтан. Завтра доспит. В типовую однушку под самой крышей, в которой не было Лёки, в которой она одна ходит по стенам и в которую нашел путь Матвей, ей действительно не хотелось.

По-настоящему ее нигде никто не ждет. Кроме сегодняшнего парня, который просто искал отца. И, может быть, Мод, звонившей через день по вечерам.

— А что будем делать остальное время? — подала она голос.

— Как ты и хотела — пройдемся. Погуляем по центру, голубей покормим. Не знаю… в зоопарк сходим. Тут же наверняка есть зоопарк, раз фонтан есть.

— Я поняла, почему ты следак. Логика — твоя сильная сторона.

А еще правду говорят, что мужики — большие дети. Ее сегодняшний попутчик — здоровый бугай, а туда же. Но как же с ним было хорошо. И спокойно. И легко.

Как давно уже не было. С того самого дня, как она вернулась в родной город. Такой любимый. Так сильно душивший. В нем будто разнылись старые шрамы. Не зажили, не отболели. Или все дело не в человеке, а месте, в котором он находится?

В этом месте ходилось свободно, без рывков и плавно. Ей так казалось. Говорилось тоже — свободно и обо всем. Сам воздух свободно шевелил ее волосы. А Темиров смотрел и слушал в каком-то ухоженном и живописном сквере, где много зелени, где играли уличные музыканты, и где в небо взмывает высокая башня из красного кирпича, часы на которой бьют бой — на каждый час «Баркаролу» Лысенко. Каждые пол — короткий звон. Хорошо.

Ник задавал ей вопросы, отвечая на которые не хотелось юлить или отмалчиваться. Потому рассказывала. О том, что с детства немного писала. О том, что мечтала как мама — актрисой. Большой, настоящей, востребованной. И потому никогда не относилась к своей писанине всерьез. О том, что по дому всегда валялись десятки листочков с ее стихами и Лёкиными рисунками. О том, что Лёка у них — самая талантливая, по ее мнению, но совсем не амбициозная, лишенная напрочь самолюбования и желания вызвать чужое одобрение, чего лично Ди так не хватает. Ей-то нравится, когда ею восхищаются, но вот настоящей писательницей она себя не считает. Не получается считать.

— Но ты ж говоришь, на семь языков перевели. И в театре ставят, — удивился Темиров, устроившись на бортике небольшого фонтанчика, чтобы лучше ее, сидящую на скамейке, видеть, в то время как она крошила кусочек булки с пеканом и кленовым сиропом, купленной в супермаркете в ТЦ по соседству, чтоб покормить голубей.

— А я каждый день боюсь, что найдется какой-нибудь критик, который скажет, что за всем этим пустота. И окажется прав. Да они и находятся такие… я раньше очень сложно это переживала, и сейчас нелегко, но пытаюсь справиться.

— Прости, но это смахивает на комплекс самозванца.

— Мне с детства внушали, что мое место на сцене. Кажется, родители до сих пор в шоке, что я решила реализоваться иначе.

— А чего в актрисы не пошла при такой маме? Внешность у тебя подходящая. Способностей не хватило, что ли? Я думал, там и обезьяну научат, особенно, когда тыл имеется.

— Лестного ты мнения о нашей тусовке, — рассмеялась Диана. — Это непростая профессия, что бы ты ни думал, и я туда на самом деле сунулась… Поступила в театральный, отучилась два курса.

— И бросила? Или отчислили?

Ди усмехнулась. Невесело, но спокойно. И откинулась на спинку лавочки, запрокинув лицо куда-то к хмурому небу. Темиров чуть подался вперед, готовый брякнуть любую глупость, чтобы исправить, но не пришлось. Она заговорила. И так беззаботно, что не верилось:

— Скорее бросила. Влюбилась в препода, тягалась за ним везде два года, прохода не давала, добивалась как могла.

Фантазии Темирова, не самой скудной, не хватило, чтобы представить себе подобное, но ок. Не молчит — и то хорошо. Даже если на ходу сочиняет.

— Добилась?

— Вроде того… Потом его жена узнала.

— Он был женат?

— Ага. И не думай, что я была не в курсе. Он этой женой перед носом, как прапором, размахивал. Но я напролом перла, думала, что умнее всех.

— На тебя не похоже.

— Ты же понятия не имеешь, что на меня похоже, а что нет. Темные стороны имеются у каждого человека, за них и получают бумерангом по голове. Искупать надо.

— И ты получила?

— Разумеется.

— Это когда жена узнала?

— Угу…

Какая-то дурацкая история выходила. И слушать про ее бывших он вовсе не собирался, веселее было считать, что у нее был только вчерашний…

— Она вынудила тебя бросить учебу? Скандал закатила на весь город? И никто не вступился? Договаривай уже!

— Она устроила мне некоторые неприятности, после которых я предпочла уехать заграницу. Как-то так.

— И это с тех пор ты живешь во Франции и там начала писать всерьез.

— Вряд ли я тогда считала, что всерьез, но лечиться надо было. Это помогло.

— И теперь ты здорова?

— О… вполне. Вполне. Настолько, что мой бывший — режиссер спектакля по моему же роману, — прыснула Диана и подалась к нему: — Да не смотри ты на меня так! Я уже давно на мужиков террористкой не нападаю.

— Да я не поэтому, — усмехнулся Ник.

— А почему?

— Думаю о причудливости и многогранности человеческой натуры. Не поехал бы сюда — не знал бы. Не пришел бы вчера — знал бы еще меньше. Это, получается, вчерашний мужик — твой бывший, да?

— Получается.

Ник кивнул.

Тут голова сработала быстро.

Когда это было-то? Ее второй курс. Давно. И тот мужик явно первым был — всерьез, во всяком случае. И потом тоже — всерьез единственным. И нихрена она не тянет на прожженную суку, королев не так воспитывают. Иначе воспитывают, а так — нет.

— Сильно, — констатировал Темиров. — Разница у вас лет двадцать?

— Пятнадцать.

— Ну, я так и думал. Чудо ты, Диана Белозёрская, если думаешь, что взрослого мужика можно запугать сексуальным терроризмом. Скорее, он тебя на себя присадил. Если ты понимаешь, о чем я.

— Сделаю вид, что не поняла.

— Ладно. Но морду я ему при случае начищу, ок? Ну, если доставать будет. Вчера ты дала мне повод.

— Я вчера сглупила. Хотела, чтоб он скорее ушел.

— Забей, с меня не убудет. Вчера я не знал, а теперь знаю. В главном ты права — у всех за душой свое дерьмо.

— Я не за этим рассказывала. Ты попал под руку, потому все-таки стоило объясниться. И почему я не хочу никаких отношений — тоже. Иначе я совсем непонятно кем выгляжу после всего.

Несколько минут Ник молчал. Переваривал. И чувствовал себя отчасти сбитым с толку. Потому что ни черта она не объяснила, только сильнее запутала. Про мать-звезду, отца-светило и любовника-режиссера.

— Это я типа рылом не вышел? — вслух выдал Ник и заржал, заставив ее возмущенно вскинуть брови, подхватиться со скамьи и, уперев руки в боки, воскликнуть:

— Это, знаешь ли, даже для меня слишком, Коля!

— Коля?

— Ты сам разрешил.

— Ну да. Было дело.

— У меня сестра, да будет тебе известно, диспетчер спасательной части, а ее парень — пожарный. Она за ним знаешь в какое село из столицы уехала! Так что нормальные мы! Обычные!

— Так это сестра у тебя обычная, а ты нет. Богема, блин!

— А я переводчик! И несколько лет проработала переводчиком. Портовую документацию переводила в одной судоходной компании.

— Во Франции?

— Во Франции.

— Знаешь, обычные люди первую несчастную любовь переживают по месту жительства.

— И ты?

— А я счастливый. И фартовый.

— Класс. Повезло тебе.

Ник ухмыльнулся.

А потом в мгновение что-то такое изменилось в его взгляде. Она не успела понять ни что, ни когда. Просто черты его вдруг разгладились, и он, подавшись вперед, ухватил ее за руку, притянув к себе. И пикнуть не успела, как оказалась сидящей у него на коленях. И прижатой грудью к его груди, так остро почувствовав под всполошенными непривычными к такому ладонями крепкие мускулы и твердость мужской грудной клетки.

У нее имелось не меньше секунды на осмысление, пока он смотрел ей в глаза. И она не воспользовалась ею. Волна жара ударила и сбила с ног, и в этот самый миг Темиров прижался губами к ее губам — уверенно и спокойно, будто втемяшивая: видишь, ничего страшного.

Диана охнула — и даже не попыталась отстраниться. Не отвечала, но и не двигалась в сторону. Только сердце трепыхалось, будто безумное. И ни единой мысли в ее голове.

Ее целовал мужчина. Вчера она была как в тумане, а сегодня осознавала прекрасно. Ее целовал мужчина. По-настоящему первый за много лет. И так сладко…

От этой сладости Ди едва слышно всхлипнула и обвила руками его шею, не оставляя между ними пространства, до полного контакта и разрядов тока по венам, пока его ладони сжимались в кулаки, захватывая ткань пиджака на ее спине и пробуждая в ней голые инстинкты самки, почуявшей самца. Самки, которой она боялась и которой быть не хотела.

— У меня в семье без завитушек. Все от сохи, — донеслось до Дианы после сквозь шум крови в ушах. Она приподняла потяжелевшие веки. И вновь оказалась перед его взглядом, безоружной и беззащитной. Вокруг все тот же порог лета и густая, молодая зелень сквера. Все тот же гомон ребятни и шуршание воды за спиной Темирова. И он — смотрит на нее, как если бы она была чем-то невероятным, что он получил. Знал бы он… знал бы…

— Что? — приоткрылись ее губы, которые Ник теперь изучал на ощупь подушечкой большого пальца. — Ни одной тетки, поющей в хоре? Ни одного прадеда-писаря?

— Никого. Есть маленькая надежда на деда из Казани, но я в жизни его не видел. Говорят, он стал муллой.

— О, так ты татарин?

— На четверть.

— Коль, ты же понимаешь, что я от своего не отступлю?

— А я по-прежнему не предлагаю и не прошу. Расслабься.

И она расслабилась. Он это почувствовал и увидел. В безмятежных чертах, когда они топали по какой-то улице в поисках центрального парка, в звонком смехе, когда ему удавалось сострить так, чтобы ей стало совсем весело, в том, как она отключила телефон за обедом, когда ей настойчиво наяривал контакт, обозначенный кодовым словом «Ма».

Но свое решение он принял позже. Вечером. Когда в лучах прожекторов над глубокой темной водой под волшебную музыку порхали забавные эльфы в зеленых костюмчиках, и он пялился не столько на них, сколько на восторженное лицо Дианы Белозёрской, расцвеченное яркими бликами всех цветов радуги. Такое красивое, что сердце заходится. А ведь Ник не всегда помнил, с какой стороны у него сердце. Зато теперь узнал.

Она была самым неподходящим человеком на земле.

Ее туфли по цене, пожалуй, были равны его зарплате с премией. И не то чтобы Темиров разбирался в брендовой обуви, если речь не шла о спортивной, но с его работой и не в таком начнешь понимать. На крайняк чуйка зашепчет.

Ее манеры, умение говорить, владение собой, привычки, писательство — все это вместе — совершенно не по карману такому, как он. И суть не в бабках. Почти всегда суть не в них. Но если его ждет фиаско, то оно слишком дорого обойдется его сердцу, о котором он теперь знал, где оно.

Но знал Ник и другое. Знал, что Диана такая — одна-единственная на земле. И шанс у него — один-единственный. Больше он никогда такую женщину не встретит. И если уж привело сюда, в этот момент, к ее мистически прекрасному лицу, отражающему цветные огни, то разве может он все оставить как есть?

— Нравится? — спросил Темиров, повысив голос, чтобы перекричать громкую музыку.

Они устроились на набережной весьма удобно — здесь были оборудованы целые ряды скамеек для удобного просмотра шоу. На тонкие плечи Дианы накинута его ветровка. На коленях — букет влажных алых маков, купленных спонтанно на входе в сквер возле набережной после недолгих пререканий о том, что розам от бывшего в ее доме делать нечего, а заменить чем-то нужно. И даже самую малость моросящий дождь не мешал. Его легко было перепутать с брызгами от танцующих струй фонтана. Ничего не мешало. Никто. В такую погоду здесь оказалось совсем немного подобных им странников.

Она отвлеклась от завораживающего действа и довольным, немного пьяным взглядом уставилась на него, едва ли услышав толком, что он там спросил.

— Я говорю, в качестве компенсации за ржавые аттракционы времен застоя — пойдет?

— В качестве компенсации я покаталась на трамвае. Было чудненько. И велодорожки тут как в Берлине почти.

— А фонтан?

— В Берлине такого нет, — рассмеялась она.

И все. Он принял решение. Теперь уже точно. Несмотря на ее Францию, бывшего любовника, которого, возможно, она все еще любит, и тысячи причин, почему не стоит.

Он принял решение.

И наконец отпустил себя, снова ее поцеловав и почти не встретив сопротивления, ведь она тоже совсем опьянела от этого дня. Не соображает, реагирует инстинктами.

Для нее это просто приключение, несколько часов, в которые может случиться все что угодно. Но однажды из этих часов сложится жизнь, и она не станет отрицать того, что они провели ее вместе.

«А ты наглец, Николай Ильич!» — сказал самому себе Темиров. Какая, нахрен, жизнь, когда не знаешь, что будет через час. И отстранился, размыкая объятие, чтобы в третий раз целовать поздней ночью в машине возле подъезда ее дома на проспекте Маяковского, когда они уже вернулись обратно. Не планируя ничего больше, кроме как скользить пальцами по ее шее, в вырез блузки и восхищаться бархатом кожи. Подбираясь к первой застегнутой пуговке, чтобы ее расстегнуть и погладить мягкую грудь там, где она была обнажена, возвышаясь над краем бюстгальтера. Ошалеть от крошечной рытвинки у основания, похожей на старый шрам, и гулко рыкнуть, еще глубже проникая в ее рот языком.

И, наверное, тем самым испугать ее. Уже окончательно. Заставить враз протрезветь. Вспомнить, почему ей нельзя падать в это сумасшествие, и выпалить с паникой в голосе:

— Не надо!

Как она извернулась и метнулась из его рук к дверце, Темиров и сообразить не успел. Хваленая скорость реакции рядом с ней сбоила. Успел только выпалить:

— А я тебе нравлюсь!

И услышал в ответ жесткое посреди ночи:

— Больше не приходи.

А после она выскочила из машины и умчалась в подъезд, будто всерьез боялась, что он попробует догнать.

Но он не гнался. Наверное, шокировала. Пусть так, пусть лучше считает ее совсем ебобо, чем потом… потом, когда она прикипит к нему, привыкнет, начнет нуждаться, а с самым важным у них ничего не получится.

Все равно.

Так уже было однажды. Если бы не было и если бы она уже сейчас не знала, как это больно, то, может, рискнула бы с ним. Но о боли Диана знала достаточно — и хотела бы забыть, а не получалось. Та приходила к ней во сне — огненными всполохами, столбами дыма, гарью собственного потрескивающего мяса и диким ужасом, от которого Ди так часто просыпалась. Последние годы хотя бы без криков, а раньше — пугала родителей, пугала сестру, сбежала на край земли и даже там несколько раз напугала Мод.

Кричать она перестала уже в Этрета, изменив все, что смогла изменить, и этими изменениями склеила себя кое-как в тех местах, в которых этого не сумели сделать хирурги. С тем и жила. Как умела, так и жила, года три уже спала тихо. И даже на спине. Хотя физическая боль прошла давно, но Диана очень долго не решалась лечь на спину, ягодицы и поясница обгорели лишь немного меньше ног.

Зато вот сейчас, почти не раздеваясь, завалилась на спину на диван, отчаянно пытаясь отдышаться и соображая: пиджак оставила в машине Темирова. Вместе с букетом, который по дороге завял и даже уже облетать начал. Черт с ним, с пиджаком. Черт с ними, с маками. Лишь бы не приходил. Лишь бы дал успокоиться.

Не выходило. Ни черта не выходило, и причина не в том, как вел себя Ник. Что с него взять, обычный мужик, прет напролом. Причина в том, как она на него реагирует, как резко обостряются органы чувств, как мурашки мечутся по изуродованной пояснице, как вздыбливаются волоски на руках.

Даже там, внутри нее — налито, тяжело, горячо. И от того, что снова не получила такой ожидаемой разрядки, едва не плакала. Сдохнуть хотелось, и не от стыда, не от разочарования, а потому что ей нужен мужик. Ей прямо сейчас нужен мужик.

Ей двадцать восемь почти, и последний секс у нее был в девятнадцать. Сегодня накрыло так, как не накрывало давно. Можно сколько угодно оправдывать себя тем, что Темиров дал ей эмоции и чувства, в которых она как женщина нуждалась, что он какой-то там исключительный и она уже почти влюблена в него, но Диане хватало мозгов признавать, что ничего подобного не произошло. Ей хотелось, чтобы ее трахнули. Чтобы живой, теплый, сильный мужик. Не собственные пальцы, не игрушка из секс-шопа, а мужик.

Тупо глядя в потолок пустым взглядом, Диана тонко всхлипнула. И сдаваясь, подрагивающими руками вынула из-под головы подушку и привычно сунула ее между бедер, все еще саднящих после последнего тату-сеанса. Пальцы, не расстегивая пуговиц, скользнули под джинсы, под резинку белья, к паху, где целыми проплешинами не росли волосы и где на коже отчетливо прощупывались небольшие рытвины. Ткань натянулась. Швы и тонкие полоски стрингов врезались в промежность. И Диана, задышав еще чаще, двинула бедрами, потираясь о чертову подушку. Еще раз. И еще.

Не то. Не так.

Перекатилась набок. Зажала подушку крепче, усиливая трение, и стала двигаться, слушая, как колотится ее долбанутое сердце.

Это несправедливо, когда человек, тем более, женщина, потеряв сексуальную привлекательность для противоположного пола вследствие травм или инвалидности, не перестает хотеть нормальной жизни, помнит ее, эту нормальную жизнь, в которой есть в том числе и секс.

Первые месяцы и даже годы было больно. Боли было очень много. Боль была плотной. Ее муки были плотными, они тупо были ее частью, заменив ей конечности, и подчас Диана считала, что это важнее ее самой. Не вылезала из больниц. Пережила, выстояла. С семьей, с психологом, будь он неладен. С попытками строить планы. Поступила в иняз, выучилась по удаленке. Выдержала. И операции, и реабилитацию, и ненормальную опеку, превратившую ее в пленницу собственных родителей, не желавших ей ничего, кроме добра. И сама не заметила, как за четыре года получила относительно функционирующее тело и абсолютно вымотанную душу.

Назвать момент, когда перестало болеть, Диана не могла. Но могла четко назвать момент, когда поняла, что перестало. Она стояла на речной набережной недалеко от их высотки, куда изредка выбиралась подышать, и смотрела на спокойную воду, думая, как вышло, что дальше этого места так давно не ходила от дома.

А через секунду, вцепившись руками в кованый парапет, поняла — не больно. И сделала шаг. Другой. Третий. Уходила все дальше, дошла аж до входа на станцию метро, и осознала, что у нее ни проездного, ни жетонов, ни денег. У нее — только она сама, и больше никого и ничего. И так жить невозможно. И из этой ямы она обязана выбраться.

Спустя два месяца Диана заключила контракт, по которому удрала на край света, в Этрета, где прожила еще почти пять лет, знакомясь с собой и с миром вокруг. Училась радоваться тому, что осталась жива, искала смыслов, думала о том, почему чувствительность утратили не только отдельные участки тела, но и фрагменты души, которую теперь мало что трогало.

Но вместе с тем — будто бы просыпалась от долгого сна. Просыпалась и ее сексуальность, сидевшая глубоко внутри, просыпались желания. Ей повезло. Несмотря на травмы ног и спины, ее половые органы пострадали не так сильно, как могли бы, лишь в нескольких местах прихватило пах, а ткани слизистой остались практически целы, осложнений не допустили врачи.

«Проблем с деторождением у нее не будет», — отстраненно сказали ее матери в ожоговом центре, когда думали, что она спит под обезболивающими, которых в нее вливали нечеловечески много.

«Да какие дети! Хоть бы мучиться перестала!» — воскликнула тогда мама.

Диана запомнила. Сквозь пелену, покрывавшую все те месяцы, она запомнила именно это и по сей день не понимала: поставила на себе крест тогда или после?

Наверное, все-таки после. Дома ее берегли от всего, от чего можно уберечь. Удрав в Этрета, Диана открыла ящик Пандоры. За ней снова начали ухаживать мужчины, и до некоторой степени она их ухаживания принимала, никем не проникаясь до конца — эмоций по-прежнему не было. Но с ее мордашкой было бы странно, если бы не липли. Ей-богу, лучше бы лицо изуродовало, тогда не вернулось бы и тщеславие, и было бы значительно проще. Эти чертовы ноги она так успешно скрывала, живя в портовом городке, где народ в теплые дни не упускал случая окунуться в проливе.

Но иллюзии на то и иллюзии.

Ей почти не вспоминалось о Матвее и казалось, что теперь она готова начать новые отношения. Нет, не влюбиться, но ей хотелось кого-то рядом… Очень хотелось — ради самой себя.

Кристофа Диана встретила в собственной же гаврской конторе в первый год жизни на проливе. Он был моряком, первым помощником капитана, ее ровесником и, можно сказать, коллегой — его связывал контракт с той же компанией, что и ее. Сперва увидел ее в порту, потом отыскал ее номер через менеджеров и написал в мессенджер, сославшись на какой-то совершенно надуманный повод якобы по работе. Но общение завязалось. Она ему понравилась, он ей тоже. Симпатичный парень, серьезный, франтоватый, чему способствовала залихватская форма, с Матвеем глупо сравнивать, но все же хорош по-своему.

Почему бы и нет? — сказала себе Диана тогда. И решила попробовать.

Еще в самом начале их дружбы он ушел в плавание, и почти четыре месяца переписки привязали ее к нему. Им нравилась похожая музыка и похожие фильмы. Он совсем не читал книг, фанател по видеоиграм, а она пробовала снова сочинять, о чем помалкивала. Наташка подначивала ее, когда она рассказывала о нем, распаляла, убеждала, что и думать нечего, «этого мальчика мы берем», и, в конце концов, в той распроклятой переписке они с Кристофом по его инициативе дошли до виртуального секса. Он предложил, она растерялась и согласилась. И к собственному удивлению поймала некоторый кайф. Завелась, захотела большего, мастурбировать она тоже тогда начала, чтобы хоть немного снимать напряжение. И ждала возвращения Кристофа в Гавр, потому что уже не сомневалась: с ним она готова дойти до конца на этой терра инкогнита, его она знает, а он знает про нее, про пожар и про травмы. И уверяет, что ему это не помешает и не смутит.

Закончилось все фантастически.

Кристоф не смог. Ни черта не смог.

Потом, правда, пытался объясниться: у него и так проблемы с потенцией, и это совсем не ее вина.

Но тихий, едва скрываемый ужас в его глазах Диана запомнила навсегда, как и вид его члена, мгновение назад эрегированного, а потом поникшего, едва его руки добрались до ее трусиков. Бугристая кожа под пальцами на него произвела неизгладимое впечатление. Сейчас эту самую кожу гладили ее собственные руки. Всегда только ее руки. До самого конца, до самой разрядки, до звездочек перед глазами. Потому что раз за разом надеяться и переживать подобный позор она просто не сможет.

Да. Жила как умела. Вот так жила. Не приближаясь, не подпуская, не допуская срывов.

Таких, как сегодня, когда почти что сдалась. Потому что так отчаянно хотелось почувствовать живого мужчину рядом. И в себе.