12. Не мог!

— Да разве же, когда такое происходит, будешь в себе? Михаил Иванович, ну вы ж понимаете, ну не мог Григоренко такое вытворить! Не мог! Машины его в тот вечер не было, не видел никто ни его, ни автомобиля, а у нас же на дачах все друг друга по тридцать лет знают, еще как участки получали. Вову бы заметили, будь он у себя, а уж драку-то услышали бы и подавно, — женщина, говорившая с Мишкой так пламенно, так настойчиво, расправила платочек, что комкала в руках, и шумно высморкалась. Нос некрасиво опух, глаза слезились. — Простите, — пробормотала она. — Аллергия замучила. Июнь этот…

— Окно закрыть? — участливо спросил Пирус, спокойно разглядывая визитершу. «Председательша дачного кооператива», — так Темиров ее окрестил про себя, едва она вошла. Есть такие… вечные председатели чего угодно. Вот и тетка такая. Сам Ник за своим столом усердно корпел над бумагами, писаниной занимался, щелкая по клавиатуре, но то и дело косился на этот цирк по соседству.

— Нет, спасибо, все равно сейчас обратно туда… Михаил Иванович, ну неужели ничего нельзя сделать… не знаю, как-то дорасследовать?

— Владимир Григоренко чистосердечно признался, — проговорил Миха четко, чтобы сомнений в его уверенности не возникло. — В ночь на тридцатое мая он находился у себя на участке, когда туда же проник убитый.

— Да какой он убитый! Это еще наказать надо, что это Вовка его… там же даже клумбы не помяты, понимаете? Я смотрела тоже!

— Между ними случился конфликт с последующей дракой, — гнул свою линию Мишка, — в результате чего Маховик получил тяжелые телесные повреждения, приведшие к смерти.

— Да бродяга это был и алкаш! Тащил из сараев металл, несколько дач ограбил. К Вовке за тем же полез!

— Ну вот вы и сами видите, что мотив имеется. В общем, нечего мне к этому добавить. Не-че-го. Я передаю это все в прокуратуру, — Мишкиной выдержке, если честно, можно было только позавидовать. Эдак спокойно, совсем без эмоций. Тетка, хоть и бойкая, но и ее пробирало, это было заметно. Она снова высморкалась и принялась рыться в своем «председательском» портфеле. Потом вынула оттуда какую-то бумагу в файлике и жалко пропищала:

— Ну раз в прокуратуру, то вот. От имени нашего дачного объединения… меня попросили… Мы Григоренко характеристику составили и подписи собрали, что он благонадежный, порядочный и уравновешенный человек. Пятьдесят три подписи тут, несколько улиц…

— Весьма рад за Владимира Сильвестровича, — с каменным лицом канцеляриста ответил Миха, — но это не ко мне. Это вам к его адвокату.

— Жалко вам, что ли? Подшейте!

— Для ваших дачников ничего не жалко, — сострил Пирус, а когда мадам председательша двинулась к выходу, благодарно ему покивав, добавил сквозь зубы, едва закрылась дверь: — а для завода железобетонных конструкций — тем более, ничего не жалко.

— Не понял, — подал голос Ник. — Эти тоже приходили?

— Аккурат пока ты прохлаждался. Тоже бумагу приволокли, какой Григоренко молодец. Походу везде на уши встали, жду теперь, когда однокашники и домоуправление впишутся за этого святого человека. У дачницы вообще личный интерес. Он ее, видать, потрахивал.

— Какие, однако, страсти, — ухмыльнулся Ник, вынул из ящика стола сигареты, поднялся, размял шею и двинулся к окну.

— Опять Ипполита дымом травить вздумал?

— Ничего ему не сделается.

— Ты когда прошлый раз так говорил, он листья сбрасывать начал!

— Это в октябре было, листопад, а он все же дерево, — Ник приоткрыл створку. Свежий воздух ударил ему в лицо. Щелкнул зажигалкой и с наслаждением затянулся, после чего рассеянно глянул на Миху и, пытаясь заглушить собственную растерянность, которая его в последние дни до ручки доводила, рявкнул: — Ты с темы не соскакивай. Сам же не веришь, что это твой Григоренко того дебила грохнул.

— Так это и не он, — в тон Нику выдал Мишка. — Мужик мухи не обидит, интеллигент из тех, что не по диплому, а по рождению… двадцать семь лет на одном заводе инженером рядовым отпахал, с женой всю жизнь прожил, она болела долго, не бросил, досмотрел, похоронил… Какая, нахер, мокруха? И по докам не сходится нифига, сам слышал, что тетка про клумбы говорила. Но расклад дал, куда мне его теперь? На стенку повесить?

— Выгораживает кого-то? — догадался Темиров. В башке неприятно щелкнуло, дым обжег горло: вот оно. Кто-то впрягается и тащит, кто-то позволяет, чтобы тащили, и в ус не дует. И все как с гуся вода. И ему с Мишкой тоже.

— Сына, — мрачно ответил Пирус.

— Сына?! Так не было никого из семьи, не видел никто!

— И не видел. Дело поздно вечером, по темени было. Они с друзьями не на дачах гудели, а место чуть ниже массива себе облюбовали, там речка, лесополоса, они там шашлыки жарили, с бабами веселились. Потом собирались назад возвращаться, а навстречу Маховик прет с наворованным скарбом. Пацан узнал батину куртку на нем. Ну с мужиками давай его молотить. Тот идиот удрал, а через два дня с внутренним кровотечением в больницу поступил, там и окочурился. Вот папаня за сынка и подставился, чтобы парню смолоду биографию не портить.

— Зашибись. Ты это как узнал-то? Григоренко расколол?

— Да какое там! Молчит, как партизан, чуть что — отправляет читать чистосердечное. Сын его приходил, а я его выгнал взашей и велел всю эту историю забыть нахрен, не было ее. Ну и бате срочно менять адвоката, бабки искать.

— То есть и сын там не мразь оказался?

— Прикинь… сам в шоке… Папка, говорит, запретил, но я, говорит, не могу… Хоть бы не выкинул ничего.

Ник пожевал сигарету. Посмотрел в небо и усмехнулся. Лето пришло совсем неожиданно. До настоящей жары еще далеко, но лето, блин. Птички что-то на птичьем чирикают, а ты сиди тут в кабинете. Дыши пылью, мучайся.

— Через два дня поступил, говоришь? — протянул Темиров. — А где он эти дни шлялся? Может, ему еще кто наподдал?

— А какая разница? Там у чувака доча ушлая оказалась, смекнула, что с семейства можно что-нибудь поиметь. Вцепилась и шуршит в данном направлении. Это во-первых. А во-вторых, вот про эту пару дней пускай защита уже разбирается. Не наше дело. Предмет преступления есть, мотив есть, признание есть. Дальше не ко мне.

— За что я тебя, Мих, люблю, так это за трезвость рассуждений.

— Поздно, я глубоко женат и слишком стар для каминг аута.

— Не претендую. Согласен на платонические отношения, — хохотнул Ник, захлопывая окно. Несколько секунд так и стоял у подоконника, а потом выдохнул. Весь стоявший поперек горла комок выдохнул. Все правильно. Бывает противно от людей вокруг, но главное, чтобы не стало противно от себя, так и не решившегося. И чем дольше тянешь, тем хуже. Не отступать же, раз начал.

— Мих, мне по делу отлучиться надо. Прикроешь перед Галдырем? Задрал пасти.

— До перерыва не подождет?

— У них там тоже перерыв. Это рабочее.

— Где это?

— В Караганде, — Ник подошел к компьютеру и несколько секунд смотрел на экран. Потом выдохнул и отправил документ на печать. Принтер зашумел, закорячился — и выдал бумагу на гора. И через секунду та оказалась в Михиных руках — сидел он к агрегату гораздо ближе. Тот только взгляд на нее бросил, как вскинулся и изменился в лице.

— Чего?!

— Ты видишь чего. Сам завезу, так быстрее будет.

— Галдырь в жизни не подпишет!

— Смекаешь. Потому там зам и стоит, он не в курсе моих Русаковых.

— Ник, не дури! Я тебе всю эту поебень не для того рассказывал, чтоб ты проникся!

— А я вот, дурак такой, проникся, — рассмеялся Темиров и забрал из его рук запрос в экспертный институт. Вгляделся в очередной раз в текст и удовлетворенно прищелкнул языком.

— Тебе ж шею свернут, тебя предупредили же! Не лезь! — продолжал, между тем, фонить Мишка.

— Пусть сначала дотянутся. А если запись подлинная, то и волноваться не о чем. Все, бывай!

— Идиот! — донеслось ему вслед.

Может быть. Может, он даже пожалеет, едва огребет. Но когда в один день встречаешь бабу, которая тебе небо с землей своей человечностью местами меняет, то как-то глупо… глупо не соответствовать. Эгоистично. И ему очень хотелось верить в то, что он поступил бы точно так же, даже если бы не знал никакой Дианы Белозёрской.

Они не виделись несколько дней. Он избегал ее двора. Благо обстоятельства тому способствовали: сначала внепланово вызвали в СОГ, потом внепланово отсыпался сразу за несколько дней. И думал. Думал крайне много для самого себя в типичном состоянии. Потому что в типичном состоянии в голове были только висяки и рутина, а о себе, себя анализировать — извилины с непривычки разнылись.

Желание увидеть Диану его самого поражало. Успел заскучать без нее, хотя бог его знает, когда так привязался. Но понимал: не ко времени. Рядом с ней мыслительный процесс буксовал. Она его удивляла, восхищала, умиляла, бесила неимоверно, вызывала острое желание влезть в ее голову и в трусы. И напрочь лишала способности соображать. А соображать надо.

Паузе нужно время. Времени нужно время. Чтобы прояснилось, чтобы протрезвел и еще раз для особо одаренных услышал заново, что она говорила про скорый отъезд, уже через несколько недель, про режа, которым она не факт, что переболела, а столько лет одним мужиком болеть — это ж дурка. И самое главное: кем она является.

О том, кем она является, напоминал глянцевый томик, обосновавшийся на соседней подушке. Темиров проглотил его за две ночи: на дежурстве в СОГ и между отсыпаниями. Проглотил и не знал, что теперь делать, когда будто души коснулся.

И это было гораздо неприятнее осознания, что они принадлежат слишком разным социальным группам и имеют по этому поводу слишком разное мировоззрение. И возможности тоже разные. Куда ему до всего того, к чему она привычна? Что бы Диана ни утверждала насчет своей нормальности, обыкновенности и сестре-спасателе, ни нормальной, ни, тем более, обыкновенной она не была, даже если сама в это искренно верила.

Это отчетливо читалось в написанном ею романе, определенно талантливом, хотя и очень женском, и намного худшее заключалось в той обреченности, в которой он был написан. Будто в колодец падаешь, и ледяная вода — еще не самое страшное, что ждет на дне.

Хотел бы Ник себе такое? Определенно нет. Диссонанс был бы полным. Категории их суждений были слишком разными, то, что составляло ее обыденность, ему даже в голову не приходило. В ее случае — это тоже рабочая схема. Она его вряд ли когда поймет.

Но трогало. Цепляло. Удерживало взгляд — не отвернуться. И вся подсознанка орала ему: Темиров, оно тебе нахера!

Вот и грузился чем угодно подальше, кем угодно подальше. И делал то, что должен был делать по совести.

Галдырь вызвал его к себе на беседу спустя еще два дня. Ровно столько понадобилось Темирову, чтобы закрыть бреши в своей реальности, где нет места Диане Белозёрской. В этом мире Мишка с ухмылкой глядит, как Ник поднимается из-за стола, и проговаривает не без сарказма: «Ну, теперь, брат, держись!» А Галдырь встречает его ледяным молчанием. Молча указывает на стул напротив, молча наблюдает, как Ник пересекает кабинет. Молча достает из-под локтя казенный конверт формата А4 и, испытующе глядя на него в упор, протягивает своей холеной рукой.

Ник автоматически забрал конверт, успев приметить лишь штемпель с адресом отправителя, и отзеркалил выражение лица полковника. Это и развязало установившееся в помещении беззвучие.

— Рано мы тебе майорские погоны нацепили, Темиров, вот что, — процедил сквозь зубы Галдырь, но вышло как-то устало. Видимо, именно это его и взбесило — взорвался: — Не объяснишь мне, какого хрена я об этом узнаю только сегодня? Если б на меня письмо в канцелярии не расписали, то не судьба бы, да?

— Исключительно из благих намерений. Берег ваши нервы, товарищ полковник, — отчеканил Ник, не поведя и бровью. Привычный он был до воплей начальства.

— Лучше бы ты себя поберег! Ты что творишь, Николай? Я ж просил, я объяснял, чем грозит! Так ты в обход меня полез?!

— Я вам тоже, Петр Яковлевич, объяснял, вроде бы, что не остановлюсь и доведу до конца, — сдержанно и совершенно серьезно отрезал Ник. Время шуток-прибауток, похоже, закончилось. — Нету у него никакого алиби. Нету! Если бы вы вникли, вы бы сами видели зазор в его перемещениях. И камеры наружного наблюдения его маршрут, на котором он настаивал, не зафиксировали. И трекер у него так вовремя из строя вышел. А его пребывание в ресторане было уже после убийства. Это все запротоколировано.

— Да?! Протоколы, значит, катаешь? Бумаги шьешь? Куда? К какому делу? Квалифицировано как суицид!

— Переквалифицируем.

— А может, покажешь, откуда у тебя эта запись вообще взялась? Заява от Мищенко где? А? Я тебя спрашиваю!

— Нету.

— Нету? Ты в уме?!

— Учитывая сложность ситуации, я решил пока сам проверить, чтобы не подставлять ее как самое незащищенное лицо, — все еще ровно отвечал Темиров, едва сдерживаясь, чтобы не дать волю собственной злости.

— И потому подставился. И меня подставил, гаденыш. Проверочки давно не было? Что сидишь? Открывай письмо и читай! Читай! Тебя за идиота держат и твоими руками все… а мне прикрывай! — багровый, как вареный рак, Галдырь наконец заткнулся и в полном изнеможении откинулся на спинку своего стула. Дышал тяжело, сквозь сцепленные зубы, и, расстегивая пуговицы кителя, так смотрел на Темирова, что тому сделалось не по себе. Он медленно сглотнул и опустил глаза к конверту. Вынул письмо с ответом из института и несколько секунд вглядывался в ровные строки черных слов на белом листе бумаги, пока те не заплясали. Потом рывком — снова на Галдыря. И почти натурально выдохнул:

— Не может быть!

— Может. Прикинь! Может, майор! Тебя, вот такого самого умного, ушлая тетка наебала. И не предъявишь ей нихрена — скажет, что ничего тебе не давала. Нравится?

— Но какие у нее могут быть причины…

— Да какая мне, нахер, разница на ее причины? Она тебе всю твою башку задурила, а ты уши развесил. Следак, блядь! Знаю я таких следаков, обычно всех к тридцати обламывает, а ты в детство заигрался. Уйди с глаз долой, видеть тебя не могу.

— Я отстранен? — глухо спросил Темиров.

— Проверку ты закончил. Давно. Если успокоиться не можешь — передавай. Скажу потом, кому, готовься. И эту бумажулю, будь добр, подшей в свою папку, чтобы запомнил раз и навсегда — не было там убийства. Не-бы-ло, ясно?

— Так точно, товарищ полковник, — мрачно усмехнулся Темиров.

— Нахер пошел! — заорал Галдырь, подавшись к столу, и на мгновение показалось, что он сейчас в майора чем-то запустит.

Ник себя просить снова не заставил. Поднялся, оправил китель. И через минуту уже стоял посреди своего кабинета, хлыща ледяную воду из стакана под вопросительным Мишкиным взглядом. И шевелил. Шевелил гребаными извилинами. Считал. Просчитывал. Время. Сколько у него времени?

— В смысле подлинность не установлена в связи с невозможностью определения принадлежности звукозаписывающего устройства?

— То и значит. Сам знаешь что.

— Ты че? Ты оригинал проебал? — «догадался» Миха. — И че был за носитель?

— Телефон.

— Ее телефон?

— Нет, блядь, мой. Разумеется, ее, чей еще?

— Ну охренеть… — совсем не обиделся Мишка. — Это получается, тетка тебе липу впарила?

— Как минимум, копию, — процедил Ник и подошел к своему столу. Взял в руки собственный смартфон и несколько секунд вглядывался в экран, демонстрирующий список последних вызовов. До Мищенко еще надо было домотать.

Ожидаемо не ответила. Все четко, все по плану.

— Ни черта не понимаю, — прошептал Темиров.

— Зато я, походу, понимаю. Тетка подсунула тебе эту ерунду, навешала лапши, а ты и так который месяц команду «фас» ждешь.

— Не хочешь к нашим психам в команду свалить? Ты явно нахватался.

— А ты святая простота, Николай Ильич, — расхохотался Миха. Вскочил со своего стула и принялся возбужденно бегать по кабинету, активно жестикулируя: — Сам подумай. Тут одно из двух. Либо эта тетка реально верит, что дочкин муж ту грохнул, и хочет хоть как-то отомстить, вот и соорудила тебе запись в надежде, что хватит для уголовки… откуда ей знать, как органы работают?

— Либо?

— Либо ровно в той же надежде, что проканает, подбирается к семейству. Внучка у нее там, говоришь? Посадить отца, оформить опеку, обеспечить себе старость в виде содержания от богатых родичей. А? Мотив?

— Не сходится. Она не могла не знать, что будет экспертиза.

— Ну я и говорю. Понадеялась на авось. Лучше скажи, что там наш Галдырь? Лютует?

— Велел подшивать, передавать. В архив отправят.

— А ты? — сочувственно охнул Миха.

— А не твое дело, — клацнул Темиров зубами и снова набрал номер Мищенко.

— Ну и упертый ты, закусил удила, — почти восхитился Мишка.

Он потом что-то еще бухтел под руку, пока самого не отвлекли, но Темиров уже не слушал. Повезло — конец рабочего дня был не за горами. И единственное, что его заботило, это когда принесут приказ. Не было, не несли. По крайней мере, время до завтрашнего утра он выиграл. Ночь. Толку в ночи, если за нее ничего уже не успеть?

В очередной раз проигнорировав входящий от Марьяши и даже озлобившись от этого звонка еще сильнее, на исходе последних минут Ник выругался. Смачно и от души. И выслушал заключительные на сегодня Михины пять копеек: «И что тебе надо, а? Что ты ищешь? Такая баба! Женился бы!»

А после свалил из отделения домой. Думать запасной план. Хорошо, когда он есть… Вот только у него, сука, не было! Ведь как пить дать, завтра Лешку Русакова передадут кому покладистей. Кто будет кивать за купюры: убийства не было, убийства не было.

Мерзко, аж во рту горечь.

И зло накатывало с новой силой. Настойчиво, непримиримо. Вот таким злым, непримиримым, упертым, Ник подъезжал к дому, парковался на своем месте на пятаке за опустевшим базарчиком, проходил под сводом арки во двор, к подъезду, терялся в темноте — в окнах близлежащих домов свет не горел. Фонари не горели тоже.

Но оказавшись в арке, он из этой тьмы получил обжигающий болью и заливающий кровью сознание удар клинком. Первый. Вышибивший из него дух, но не вышибивший злости, непримиримости и упертости.

За первым последовало еще несколько хаотичных толчков. Отбиваться смысла не было, хотя он и пытался, раздав кому-то пару тумаков, но нападавших — несколько, его просто повалили на землю и добивали, а он ощущал запах грязи, асфальта и крови, быстро пропитывавшей одежду. Сознание уходило, а злость все еще горела огнем.

Последнее, что он помнил, это негромкий голос кого-то рядом: «Харе, валим!»

И ему на ухо: «Тебе передали, что это было на сдачу. Сам знаешь за что».

И на этом все. Он так и остался лежать в арке и смотреть на темный квадрат неба между чернеющих стен двора.