13. Крупная поломка

Небо не в пример прочим ночам казалось ей потрясающе ярким. Светлым и будто усеянным звездной пылью. В их районе электричество накрылось, какая-то крупная поломка. Небо оживает лишь тогда, когда гасят землю, и это вполне справедливо. Не должно гореть все сразу.

Ноут, вот, к примеру, разрядился, а свет так и не вернулся. Диана успела дописать главу, и на том спасибо. Но ей определенно хватило бы запала сдвинуть сюжет еще немного дальше, а батарея сдохла раньше, чем ее вдохновение.

Герой выходил занятный, писать его было интересно, но во что в итоге выльется, она пока и не задумывалась. Если совсем откровенно, Диана мужиков в принципе не очень-то понимала, хотя и хорохорилась. С ее прошлым и настоящим прожженную блядь разве что изображать, ага.

Так какого черта? Куда он пропал?

Она уж готовилась отстаивать свой статус недоступной стервы, ломать комедию дальше. А он взял и пропал ровно в тот момент, когда, поразмыслив, Диана пришла к выводу, что дело вовсе не в ее проблеме, а в том, что Темиров прав: он действительно нравится ей. Не как объект сексуальных фантазий, а просто потому что с ним весело и легко. Она тысячу лет так не веселилась, как последнее время, когда то тут, то там, будто чертик из табакерки, выпрыгивал Ник и устраивал для нее шоу. И она ведь верила — только для нее. Вряд ли он с другими так изгаляется, типаж по ее разумению не тот.

Эта мысль нагрянула совершенно внезапно, на материнском творческом вечере в театре, когда та исполняла фрагмент из своей звездной роли Пиаф в спектакле «Жизнь взаймы». Ди сидела в кресле, прямо между отцом и Матвеем, и досадовала, что не взяла Наташку наперекор просьбе матери. Парфюм Половчика теребил ее рецепторы и вызывал острое желание покинуть зал в направлении уборной. А когда он протянул руку вдоль подлокотника раскрытой ладонью вверх, коснувшись ребра ее ладони, Диана вдруг осознала, в чем дело. Матвей будет болеть в ней всегда. Она так долго его хотела в прошлом, что дай ей его теперь — взаправду, а не суррогатом — ни радости, ни счастья, ни даже удовлетворения она уже не испытает. Мама ничего в действительности не знала о них. Не знала о том, как ее дочь бросилась в жернова в самой юности. Она пропустила тот момент, когда Диана сошла с ума. Мама видела Матвея под дверьми реанимации после пожара. Он ведь приходил несколько раз поначалу, чувство вины не давало ему оставаться в стороне, тогда он еще не до конца просрал свою человечность. Представил Владе какую-то лайтовую версию случившегося трэша, в которой никто ни в чем не был виноват. Мама ее приняла, Диану она устроила — к чему маме знать, что ее дочь вела себя, словно законченная потаскуха. Но она ведь не представляла тогда, что наживет себе в итоге проблему. Не представляла, что настанет день, когда начнет испытывать подобные чувства. Ей не тогда отре́зало, как бы себя ни убеждала. Ей сейчас отреза́ло.

Она не нравилась себе, когда с ним.

Но весь мир ей нравился, когда она каталась с ментом Колей Темировым на чертовом колесе.

Это потом он своими выходками разбудил в ней одновременно два сокрушительных чувства: животное желание и животный страх.

А в те минуты на колесе она была в восторге.

В зале Диана проигнорировала руку Матвея возле своей. А позднее, во время вечеринки, ляпнула, вроде бы, в шутку, что получить раствором кислоты в лицо она бы категорически не хотела, потому лучше вместе перед камерами не мелькать. И тут же пожалела о своих словах. Как он побледнел! И каким ничтожным сейчас казался!

А ведь она уже знала. Наташка разведала и доложила: Половчик действительно выбивал финансирование в «Синема-стрит» под какой-то проект. Как забавно. И Матвея, и маму можно понять. Первый пытался удержаться наплаву всеми доступными способами. Вторая надеялась удержать любимую старшую дочь в стране. И оба вряд ли до конца осознавали, какое совершали зло по отношению к ней. Мать — по незнанию, Матвей — по необходимости. Попытка осчастливить калеку. И поступить по совести, и сыграть свою лучшую роль в благородство, любовь и вину.

И все же Диана не понаслышке знала и о вине, и о зле, сама была отнюдь не положительной героиней в чужой судьбе. И до сих пор боялась открыто думать и об этой стороне своей биографии и своей натуры. Ну ее к черту, эту бездну. У нее от подобных мыслей до сих пор зубы клацают.

Потому весь этот вечер она удерживала себя на ржавом колесе обозрения, будто оно было светлой стороной, которую она отчаянно искала.

Диана сбежала тогда очень рано. Уверила родителей, что просто устала, отвыкнув от подобных мероприятий. Отказалась от помощи Матвея, вызвавшегося ее проводить до дома.

«Это очень важный вечер. Не нужно его портить», — обворожительно и беззаботно проворковала Ди. И упорхнула от них ото всех в свое гнездышко под небом, где несколько дней писала почти без перерывов. Выползала на кухню соорудить себе бутерброд, один раз сгоняла в спортзал, один — в тату-салон. Даже продукты она заказывала доставкой. И гадала. Все гадала и гадала, когда, а главное — как объявится Темиров. Нет, не ждала, боялась, понимала, что он создаст ей проблем, но… интересно же было, что дальше!

Вот только даже она с ее богатым воображением и представить себе не могла, какое «дальше» приготовил ей Ник.

В тот июньский вечер, впрочем, решительно все шло не по плану. Паста в кипятке слиплась — переварила. Натирала сыр на терке — сломала ноготь. Свет вырубился в самый разгар работы, и уже четвертый час не могли его починить.

«Левый берег еще не столица», — хихикала Ди. Не найдя в квартире свечей, подсвечивала кухню фонариком на телефоне и лопала свои макароны с сыром, превратившиеся в кусок теста — хоть ножом режь. Размышляла над тем, что бы сказал Темиров о ее кулинарных способностях, если бы она этим его потчевала, когда он ужинал у нее, и пыталась сообразить, что делать дальше. Можно взять ноут с зарядкой и рвануть в какую-нибудь кофейню в другом районе, а там уже нормально выпить чаю и поработать. А можно и дальше изучать небо — когда еще случай представится?

«Записаться на маникюр», — поставила она себе зарубку среди всех мыслей сразу. И одновременно с этим трелью залился телефон, отчего Диана едва не подавилась, успев почувствовать досаду, что ее великолепное одиночество прервано. А после воззрилась на незнакомый набор цифр на экране. Не мама, не Лёка, не Наташка и не какой-нибудь рабочий контакт. Не ответишь — не узнаешь. Пришлось принимать вызов.

— Диана Белозрская, слушаю, — манерно проговорила она, чтобы услышать в ответ хриплое, срывающееся, будто через силу выдавленное:

— Помоги.

И сердце в пятки рухнуло.

— Ник… ты… ты где? Что с тобой?

— Парковка за рынком. В-в… арке… дом мой…

— Я сейчас, я… подожди!

— Далеко не уйду, — прошептал Темиров и, кажется, уронил телефон. А Ди этот звук привел в движение, не позволил угодить в ступор, который ее непременно настигнул бы, если бы не этот звук удара.

Перед глазами мелькнуло: Ник в крови на асфальте, в темноте, едва дышит, машина сбила… потому что темно, не видно ни черта… или еще что-то ужасное. Ужасное! Диана очень хорошо понимала, в каком состоянии надо быть, чтобы вот так говорить. Знала и помнила такие голоса в реанимации.

И металась по квартире, пытаясь одеться во мраке, не задавая себе вопросов, почему он именно ей позвонил. Найти ключи, документы, кошелек с картами и наличку — все это было гораздо важнее вопросов, которые она после поставит.

А потом кубарем мчалась по лестнице — лифты же не работают — и совсем позабыла о том, как неустойчивы бывают ступни, как подводят ноги.

Вылетела на улицу. Подняла ворот пиджака, рванула со двора, силясь вспомнить, в какой стороне переход на противоположную сторону проспекта, а когда нашла, то летела к этому проклятому рынку, сходя с ума от беспокойства и чувствуя, что мечется в темноте — и это нервировало отдельно.

Его дом чернеющим исполином во тьме. В отдельных окнах тусклый, подчас неровный свет. Узкая проезжая часть между застройкой и рынком. Больничка. Поворот и проезд во двор. Диана нырнула в арку, доставая на ходу телефон и торопливо включая на нем фонарик. И прежде, чем наткнулась на Темирова, услышала сперва его голос:

— Слепишь, ну!

Диана вздрогнула и едва не налетела на этого раненого богатыря, сидящего задницей на асфальте, опершись спиной на стену дома, подогнув одну ногу и вытянув перед собой другую.

Ее взгляд ощупал его всего, чтобы оценить масштабы катастрофы.

«Жить будет», — не без облегчения успела подумать Ди. И только после этого позволила себе всерьез ужаснуться. Лицо его представляло собой слепок кожи, грязь и крови, из которого торчал опухающий нос. И судя по оттенкам, разливающимся по нему даже в свете телефонного фонарика, рисковало к утру превратиться в замысловатый образец живописи художника-абстракциониста.

Кандинский отдыхает, блин.

И что-то подсказывало Диане, что тело под извалянной по асфальту одежде, выглядит не многим лучше. Но самое большое беспокойство, пожалуй, вызывало то, как Ник прижимал к бедру рукав собственного кителя, валяющегося рядом. Нет, вряд ли артерия, но кровотечение там явно есть, а хорошего в нем самом по себе мало.

— Руки-ноги шевелятся? — резковато спросила Диана, не ожидавшая от себя подобного тона.

— Не сломаны.

— А там у тебя что?

— Ножевое.

— Черт. Дай гляну.

Ди села возле него на корточки. И вдруг осознала, что он, наверное, еще и замерз. Тянуло тут дико. Убираться отсюда надо. Она протянула ладонь, коснулась его напряженных пальцев. Горячие все же, что ничего не значит по сути. И Темиров медленно убрал в сторону руку. Диана не менее медленно, осторожно развела в стороны рваные края ткани брюк и сглотнула. Рана действительно была небольшой, но черт… она понятия не имела, насколько глубокой. Как такое определишь? Обнадеживало, что кровь уже не хлестала. Она осторожно нажала на воспаленную кожу рядом, никак не реагируя на удивительные конструкции обсценной лексики, прозвучавшие из уст Ника. Сочилось. Не сказать, что сильно, но, может, тут шить надо?

— Я скорую вызываю, — проговорила Диана.

— Иди нафиг со своей скорой, само заживет! — недобро прогрохотал болезный. — Мне домой надо, сам не дойду.

— Так света нет, ты мне предлагаешь тащить тебя на девятый?

Ник молчал, буравя ее воспаленным взглядом.

— Ты серьезно? — вычленила она, чем это все грозит лично ей. Но Темиров по-прежнему не отвечал, совершенно не оставляя ей выбора. Несколько секунд она переваривала его… ну, даже не просьбу, а приказ. А потом, глядя на него из-подо лба, выдала:

— Я правильно понимаю, что полицию тоже не вызывать?

— Умница, дочка. Полиция на месте.

Господи, этот придурок даже в такой ситуации умудряется хохмить. А как же святое правило любого мужика в недуге? При малейшем физическом дискомфорте превращаться в злобного подыхающего лепрекона? За что ей подобное счастье? Она почти десять лет не грешила и вела праведную жизнь!

Выдохнув, чтобы хоть как-то успокоиться, она обнаружила, что в реальности больше и не нервничает. Сдуреть можно. Ее руки деловито перевязывали его рану собственным шарфиком. Шелковым, между прочим, Дольче Габбана, принт с алыми розами. Был любимый.

— Ну, ладно, Темиров, — проговорила она, подхватываясь на ноги, — раз такой умный, то харе прохлаждаться. Пошли, что ли?

Он кивнул, никак не менее решительно, чем она. И позволил ей взвалить свою помятую тушу на плечо. Утрированно, конечно, но оперся он на нее неслабо — колени задрожали от такого счастья.

Ладно, детка, ты в зале и не такие тяжести тягаешь… Не такие: Темиров ее килограммов на сорок тяжелее, но хоть и старается не наваливаться, ей-богу, хватает впечатлений.

Ему, впрочем, тоже. Вон как побледнел, даже сквозь кровь и грязь видно. Ни слова не говорит, сосредоточен. За то время, что они шли к его подъезду, Ник действительно ни звука не издал, кроме горячего дыхания возле ее уха. А она в ужасе была от одной мысли, как он будет подниматься наверх. Он ведь даже от ее осторожных движений на его корпусе дергается — больно. А то целая лестница.

Впрочем, хоть в чем-то им должно же было повезти? И это случилось аккурат тогда, когда они преодолевали ступеньки крыльца.

Свет.

Яркий свет из окна первого этажа. И Диана едва не взвизгнула от радости, еле удержавшись от подобного ребячества. Да, она тащит девяностокилограммовую тушу местного мента и радуется, что в квартале восстановили электроснабжение. Докатилась же.

— Потерпи еще немного, — вдруг услышала Ди у своего уха и повернула лицо к Нику. Черт, пора заканчивать этот цирк. Он еле ноги переставляет, в гроб — и то краше кладут хотя бы потому, что гримируют, а распереживался, что ей тяжело.

— Посмотрим, как ты про терпение запоешь, когда я до твоей раны доберусь, — сообщила она, стараясь прикрыть жалость, приправив голос долей позитива, чтобы напороться на позитив в кубе:

— До царапины. Само заживет.

— Ты говорил уже. Лучше поведай, когда от столбняка последний раз прививался.

— В школе.

— Совсем хреново. Ладно, давай еще рывок и к лифту, пока обратно не вырубили.

Лифт — это благословение. Это вообще лучшее, что изобрели люди.

К концу этого удивительного путешествия Диана сию простую истину уразумела как данность. Потому что шансов справиться пешком у нее все же практически не было. Темиров с таким облегчением вцепился в узкий поручень возле зеркала в тесной кабине, что ей даже как-то стыдно стало, что не давала ему подобной опоры. Потом поднял голову и мутными глазами уставился на свое отражение. Перевел взгляд на Диану и совсем обессилевшим голосом выдохнул:

— Я и тебя испачкал.

— Я умею пользоваться душем и стиралкой, прикинь.

Ник изобразил на своем лице некое подобие улыбки, после поморщился от боли и, наконец, прикрыл глаза. Дальше они ехали молча, а Диана лихорадочно вспоминала имена знакомых врачей, с кем бы проконсультироваться, что делать. Но, господи, как вся эта жизнь дома была давно. В голову резко ударил больничный запах, прямо будто в ноздри вошел, сшибая с ног. И она мотнула головой, чтобы прогнать наваждение.

Лифт чуть задрожал и замер. Дверцы разъехались в стороны, и Ди шагнула к Темирову, чтобы снова его подхватить, когда он отлепится от поручня, в который вцепился так, будто от этого вся жизнь зависит. И он, уже привычно, пустил ее под свою руку, дал проскользнуть под мышку, и обхватил будто бы ее всю, хотя в действительности лишь взялся за предплечье. Это она рядом с ним чувствует себя настолько маленькой, хотя коротышкой никогда не была? Или это он настолько большой?

Или просто ее чувства рядом с ним настолько обостряются?

Благо до квартиры ковылять было недолго, с ключом он возился сам, а когда впускал ее к себе, то устало проговорил:

— Ванная направо, там в подвесном шкафу какие-то лекарства валялись.

— Звучит обнадеживающе, — проворчала Ди. — Ты тоже идешь в ванную. И раздеваешься. Надо полностью все посмотреть.

— Ты сама подумала, чё сказала?

— Это ты не о том думаешь. Давай, шагай, симулянт.

Темиров обязательно рассмеялся бы в ответ, она этого даже ожидала, но, видимо, предыдущие попытки улыбнуться ему не принесли никакого удовольствия, потому сейчас воздерживался. Впрочем, что-то такое заискрилось в его взгляде, отчего у нее внутри вдруг все зазвучало вибрацией натянутой на гриф струны, которая вот-вот надорвется.

От этой мысли сделалось совсем страшно, и она нырнула в ванную следом за Ником. Тот уже сидел на бортике ванны и был крайне озадачен — пуговицы рубашки расстегивал. Она хмыкнула и выдала:

— Брюки тоже снимай. И сразу в стиралку, потом зашью.

— Выброси, разлезутся все равно.

— Не спорь, — вспыхнула она и отвела глаза… к раковине. Надо отдать должное, та была чистой, без многомесячного налета зубной пасты. А ведь один, кажется, живет. Тщательно вымыла руки, открыла шкафчик, нависающий над умывальником, быстро осмотрела содержимое. Перекись есть, вата тоже, уже легче жить. Еще бы пластырь найти — цены бы ему не было, но такого, кажется, в аптечке Темирова не водилось, или она не могла эдак сходу увидеть. Зато нашла пару пластинок сорбента и просроченный цитрамон. Мимолетно подумала, что к ночи ему наверняка станет совсем худо и как бы температура не поднялась. Значит, нужно будет обезболивающее. Несколько раз она вдохнула носом и повернулась к Нику. Тот сидел теперь в одних трусах все так же, на краю ванны, и внимательно изучал дырку в брюках. Какая незамутненность разума!

Диана решительно вырвала у него из рук злополучные штаны и запихала их все-таки в стиральную машину. Причем проделала это молча, а когда снова вернулась взглядом к Темирову, позволила себе лишь бегло осмотреть его тело. Разводы на нем проступали отчетливо. Несколько пятен в районе живота особенно яркие. Да и ребра чернеют… Еще не хватало им тут внутреннего кровотечения, ей-богу!

И стараясь не задерживаться ни единого лишнего мгновения ни на его плечах, ни на руках, ни на грудных мышцах с четко вылепленным рельефом, и, уж тем более, проскочив поскорее прорисовывавшийся бугор в районе паха, она быстро опустила глаза на его бедро.

— Черт! — вырвалось у нее. — Ник, тут шить бы!

— Стянем пластырем, я научу. Срастется.

— Первый раз про такое слышу.

— Ну я ж не баба, чтобы о шрамах переживать.

Жар, дышавший ей в лицо, отступил. Пахнуло льдом. И запах льда тоже был. Не глядя на него, она очень спокойно произнесла:

— Я переживаю, чтобы не занести туда какое-то дерьмо, пока заживет. И нужны перевязки.

— С этим разберемся. Ну, ты промывать будешь, нет?

— Еще слово в таком тоне, и будешь сам промывать, — рявкнула она, но все-таки занялась его ногой. Занялась основательно, насколько знания позволяли, а ей было известно немало. Из своего опыта в том числе. Шрамы, блин. Да что он знает о шрамах, чтобы о них так легко рассуждать? И ты, Белозёрская, тоже молодец. Жалела его всю дорогу — ну получай теперь.

Только к тому моменту, когда нога была уже обработана, остальные синяки внимательно изучены, и она перешла к его лицу, Диана вдруг сообразила, совершенно неожиданно для себя, что все это время они молчат, а она слушает собственную злость, а не его дыхание рядом. Словно бы эта злость позволила ей успокоиться, а рукам запретила дрожать, когда те касались тела полуобнаженного мужчины. Красивого, надо сказать, тела, пусть и изрядно потрепанного сегодня. Ну, не слепая же она! И хорошо, что он не в том состоянии, чтобы красоваться. У нее и без того зубы вот-вот стучать начнут от паники. А сейчас, оказавшись с ним носом к носу, Диана застыла, изучая его глаза. И поняла, что все это время он терпел боль, не проронив ни звука, пока та доканывала его. И кажется, почти доконала. В горле резко пересохло.

— Блин… ты серый весь, — взволнованно прошептала Ди. — Может, все-таки вызвать врача, а?

— Лучше подумай, — совершенно серьезно ответил Ник, переводя дух, — есть ли у тебя кто-то, кто поможет больничный открыть, не задавая вопросов. С бытовой травмой или что-то такое.

— С бытовой? Ты издеваешься?! Да тобой асфальт от грязи оттирали, Ник!

— А там еще грязи много. И чтобы не продолжили — никакой скорой, никаких побоев, ничего такого. Ясно?

— Ты знаешь, кто это был.

— Было бы странно, если бы не знал. Так с больничным есть возможность помочь?

Несколько секунд она молчала, снова разглядывая его. И бог его знает, что такого увидела, что все-таки сдалась.

— Я постараюсь, — ровно согласилась она. — Не обещаю, но попробую.

— Хоть так.

— Ты… ты с лицом сам разберешься? Я в аптеку сбегаю. У тебя тут ничего нет. Ночью может совсем плохо стать.

— Разберусь. Там ключ на трельяже, возьми. И… не забудь пластырь… все-таки стянуть.

— Я помню. Не уверена, что поможет, но помню.

Она развернулась к двери, чтобы покинуть помещение, ставшее вдруг для нее слишком тесным наедине с ним, но Темиров снова ее окликнул, заставив замереть на пороге.

— Ди! — обернулась, вперилась в его глаза. Под правым совсем скоро будет черно.

— Спасибо тебе, — проговорил он после короткой паузы, во время которой не моргая таращился на нее. Она мотнула головой и вдруг улыбнулась. Не сказала ничего в ответ и вышла, оставив его одного в ванной. Еще через несколько секунд он услышал, как хлопнула входная дверь, и зажмурился. Звон в голове тише пока не становился. Кажется, наоборот, все нарастал, но дать себе воли он не мог. Не сейчас.

Нужно было убедиться в другом, убедиться, что с Мищенко все в порядке, что ее не тронули. Не должны были… если он правильно все рассчитал, то она сейчас уже достаточно далеко, чтобы Русаковы — оба, и отец, и сын — не дотянулись. Надо все же связаться… но вместо того, чтобы, пока Дианы нет, доползти до комнаты и достать старенький кирпич с запасным номером и набрать Ларису Вячеславовну, Темиров продолжал пялиться в дверной проем и плыть. Плыть, мать его. Потому что… ну не бывает, блин, не может один человек другого так остро ощущать кем-то… своим. Вот как он — ее. Резкое почти до болезненности чувство вышло из-под контроля. Столько дней отгонять его, чтобы теперь накрыло, едва она осветила фонариком темноту в глухой арке и опустилась рядом на корточки.

Организм слишком ослаблен, чтобы этому сопротивляться. И к лучшему. Теперь он не отмахается, хоть что-то стало окончательно ясно, и это не просто влечение или азарт, которые он испытывал к ней, помимо главного. Просто когда рядом — словно пьянел. Когда далеко — скучал, как проклятый. И только что это понял, ради этого стоило получить в морду. В голове после черноты стремительно прояснялось.

Он мог позвонить Марианне. Наверное, она бы гораздо лучше справилась в этой ситуации. Все-таки медик. И вероятность открыть больничный без лишних вопросов и личных встреч была бы в разы выше, да? Но он позвонил Диане. Откопал, едва живой, ее номер в памяти телефона, куда сохранил после их чаепития в «Шу-шу» — и набрал. Она жила в соседнем доме, разве не логично? Логично же! А позвонил бы Валюхе — так не боялся бы его переломать по пути. Тоже логично, если не считать некоторых сомнений в каждом ближнем. Вот только набирая Диану, он не думал вовсе, какая уж тут логика.

И теперь смотрел в опустевший давно дверной проем и отмахивался от шума в голове, заглушающего тишину в квартире. Он позвонил ей и попросил помощи. Она пришла и помогла. Хладнокровно, даже немного по-мужски. Убедительно, будто всю жизнь носилась с чужими синяками. Королевы еще и не такое умеют.

Темиров едва слышно хохотнул и тут же поморщился. Все же приложили его неслабо. Нос, вроде, не сломан, зубы на месте, хотя и не очень уверенно держатся, но кровью подзалило хорошо, да и больно, что уж.

Кое-как он выполз из ванной и добрел до комнаты. Включил свет, и в окнах, не затянутых ролетами, яркими бликами переливался город. Кажется, снова дождь пошел, лучи фар гуляли и подрагивали. А сам Темиров несколько секунд, не мигая, глядел прямо перед собой. Шум все нарастал, но нога вела себя значительно хуже. И улучшений сегодня не предвидится точно.

Запасной телефон валялся под подушкой. Кое-как разместив тело на несобранном с утра диване, он вытащил трубку, в которой было не так много, но очень важных номеров, и набрал Ларису Вячеславовну. И та ответила, на его счастье, практически сразу.

Разговор вышел коротким и содержательным. Она еще раз подтвердила свою готовность идти до конца и заверила в том, что уже вне зоны досягаемости лап Русакова, что бы это ни значило. А следовательно, все он рассчитал верно. Следовательно, Миха лоханулся, поспешил донести хозяевам информацию, не имевшую значения, потому что ни секунды она не была правдивой.

Ник криво усмехнулся. Минус один. Вычеркнуто.

И сброшенный Ларисой Мищенко вызов как-то неожиданно отключил и его самого. Глаза захлопнулись сами собой. Свет больше не слепил, а калейдоскоп огней в черноте за окном замер и поглотил.

Нет, он слышал, что происходит, сквозь звон в ушах.

Слышал, как поворачивается ключ в замке и открывается дверь, слышал шаги в прихожей и голос Дианы Белозёрской, звавшей его. Ждал, когда войдет, потому что кричать в ответ реально не было сил. Даже глаза открывать было лень. А надо. Еще напугает девчонку, та начнет в скорую звонить. Некогда ему лечиться. Дел невпроворот. Дел, с которыми он сейчас в одиночку не справится, но обязательно придется справляться. И помочь некому… кроме… кроме разве что…

— Ник! Ну какого черта! — психанула Диана, оказавшись где-то над ним. — Да у тебя сотряс, как пить дать!

— Уймись, — он приподнял веки, чуток зажмурился и уставился на нее. Надо было заставлять себя нести любую чушь, лишь бы она не кипишевала по чем зря. — Ну закемарил чуток, бывает. Вообще-то я с пяти утра на ногах. А сейчас сколько?

— Много, — буркнула Диана. — Ты как?

— Обдумывал диспозицию.

— Успешно?

— Пока сообразил, что утро вечера мудренее.

— Ты знаешь, что своевременная медицинская помощь минимизирует последствия травм? До утра поплохеть может.

— Да мне уже плохо от твоей правильности.

— Терпи, сам позвонил.

— А ты останешься?

Прозвучало это как-то… настолько идеально, что его самого пробрало. Да и она словно бы застыла на месте, похожая на кошку, замершую в шаге от опасности. Зрачки дернулись. Ди вдохнула и выдохнула:

— Да. — И лишь через несколько секунд добавила шутливое: — Уж одного не брошу, а то вдруг все-таки сотрясение.

И он коротко рассмеялся, глуша боль в своем смехе.

Диана же метнулась на кухню, безошибочно найдя ее в его тесных, но вполне укомплектованных по сравнению с ее хоромах. Вернулась через минуту со стаканом воды и блистером обезболивающих.

— Я еще порошок посильнее взяла, если эти не помогут, — проговорила она, глядя, как он запивает таблетку. Потом они разбирались с его ногой, довершая обработку и стягивая кожу так, чтобы срасталась естественным путем. А после Диана вернулась на кухню и снова рыскала там в поисках съестного, потому что Темирову после экзекуции теперь еще и жрать хотелось (у настоящего мужика аппетит от такой фигни не пропадает), а он, слушая ее перемещения по его квартире, только блаженно закрывал глаза и ни черта не понимал, на каком он свете. Знал только, что эта принцесса рядом — руку протяни и она тут. Реальная и ровно такая, какой он ее понял, какую нарисовал в своем воображении раньше. И пока еще не представлял, что делать с этим знанием, какой вывод из этого следует, что ждет его при таких вводных впереди.

Она, между тем, кому-то звонила и с кем-то переговаривалась по телефону негромким голосом в кухне, даже дверь прикрыла, возможно, чтобы не тревожить его шумом. Несколько раз он слышал ее обращение к матери — Влада. Иногда она называла ее Владой, как будто бы та была скорее подругой, чем мамой. Черт его знает, как принято среди этих людей, в мир которых ему хода никогда не было и даже не интересно. Потом были еще звонки. И наконец она вернулась в комнату с тарелкой с сэндвичами и двумя чашками чаю. Протопав к его лежбищу, присела сбоку и осторожно поставила ужин на тумбочку.

Ник глаз не открывал, но улыбался. Выглядел сейчас, наверное, раскрасавцем — не дай боже. Диана тоже ему улыбнулась, он это слышал и почти осязал. Вряд ли он повторит это утром, когда после ночи все наверняка только хуже станет, едва действие обезболивающего закончится, а адреналин перестанет его поддерживать, но прямо сейчас он бы еще раз дал себя избить, чтобы наконец-то избавиться от сомнений, одолевавших в последние дни.

— Будет тебе больничный, — наконец сказала Диана. — Я договорилась, завтра утром мамин знакомый врач сможет открыть.

— Спасибо, — прошептал Темиров и открыл глаза — на ее лице действительно была тень улыбки, которую она только-только стерла с губ.

— Ты уверен в том, что делаешь?

— Пока это единственный вариант.

— Как скажешь. Ешь, Ник. Пока теплое.

Он неуклюже приподнялся на подушках

— А сама?

— Я ужинала.

— Все равно. Хочу с тобой.

— С тобой ужинать — из спортзала не вылезать, — усмехнулась она.

— Есть и другие способы согнать вес, — легкомысленно выдал он, осторожно откусывая от бутерброда. Диана предусмотрительно срезала с хлеба корки, чтобы не так больно было кусать. Перевел дыхание — терпимо. А после поднял глаза, чтобы узреть, что ее щеки превратились в два алых цветочка. Но, держа лицо, она задрала носик и заявила:

— Ты сперва оклемайся, а потом о способах рассуждай, — и все-таки потянулась за чаем. И, что характерно, румянец исчез за светлыми волнами волос. Он бы и не понял, если бы так вовремя не взглянул. И это открытие тоже немало его удивило.

Потом Ника снова начало вырубать. И пока Диана наматывала круги вокруг дивана, в очередной раз интересуясь, подействовали ли таблетки и не принести ли чего, опуская вниз ролеты, прикрывая картинку из окна, он успел сонно подумать, что чего никак не ожидал, так это того, что она примерит на себя образ эдакой наседки. Или, может быть, правда настолько прониклась? В конце концов, чем он хуже бомжа?

С этой светлой мыслью и задрых, оставив ее наедине с Апокалипсисом в собственной аккуратненькой черепушке. Несколько секунд она стояла возле подоконника, глядя на спящего Ника, и пыталась понять, что делать дальше. Обещала же не уходить. Да и как тут уйдешь, когда человеку в любой момент может стать плохо? Ему же наверняка досталось гораздо сильнее, чем он сам хотел ей показать. И какая-то щемящая нежность пополам с жалостью прямо сейчас, когда она смотрела на спящего мужика напротив, не давали ей сделать вдоха. Никак не уйти. Тем более, обещала.

Она все же сделала несколько шагов к дивану и только потом осмотрелась. Худшие предположения подтверждались. Все это время не имея возможности разглядывать его жилище, она лишь теперь осознала, что в комнате даже кресла нет, чтобы устроиться в нем на ночь. И значит, только возле него.

Зато если поднимется температура, она точно почувствует, — утешила себя Диана, выключила свет и скользнула к нему, не раздеваясь, хотя было достаточно жарко. Но куда раздеваться-то ей, с ее-то чешуей вместо кожи? Даже носки оставила на ногах от греха подальше.

Легла на спину. Рядом устроила свой телефон, чтобы держать все под контролем. Нашла в темноте руку Темирова. Та была действительно не очень горячей. Скользнула подушечками пальцев по счесанным костяшкам его. И тут же отдернула свою ладонь. Быстро перевернулась набок, отворачиваясь от Ника, сунула руку под подушку и наткнулась на книгу под ней. Твердая, глянцевая обложка, острые уголки.

Усмехнулась.

Достала и приблизила к глазам. Засветившийся экран телефона дал возможность прочесть:

«Диана Белозёрская — Пролив».