14. «Пролив»

Она и проснулась от того, что уткнулась щекой в «Пролив». Аккурат в острый его уголок.

А может быть, от того, что вдруг стало как-то жарко.

А может, из-за света, пробившегося в щель низко опущенных ролетов.

Нет, последнее вряд ли. В комнате было сумрачно. Но дышалось не так, как всегда. Тяжело и горячо. Диана двинула рукой, чтобы избавиться от книжки, коловшей ее лицо. А после вновь прикрыла глаза, надеясь снова провалиться в сон, который не досмотрела. Тяжело и горячо, но так, как надо. Как ей давно уже хотелось.

И вдруг мозги острым лезвием рассекло: под футболкой его ладонь, распластана по животу, по коже. Большая и теплая ладонь, мешавшая ей дышать глубоко, заставлявшая ее делать усилия. И неожиданно дающая ей это самое чувство: наконец-то все так, как надо.

Ник.

Она в постели с Ником.

Первый мужчина в ее жизни, с которым она спала в одной постели. Потому что Половчик всегда уходил.

Едва Диана осознала это, ее захлестнула паника. Она вновь распахнула глаза и, как маленькая перепуганная кошка, повернула голову к Темирову, даже выдохнуть боясь — еще разбудит. Но нет, повезло, он все-таки дрыхнул, неудобно, на боку, дышал через рот и сквозь сон капельку морщился. Больно. Действие таблеток закончилось. А значит, скоро тоже проснется. И, не дай бог, скользнет ладонями туда, где ее кожа покрыта рытвинами и бугорками — чуть вбок проведи, к спине, а она там горела и теперь будто оплавлена. Поймет, вопросы начнет задавать, ни к чему. Все равно ведь ничего не будет. Она решила. Не помнила, когда, но решила — ничего не будет. И если выбирать по какой причине, то уж лучше по той, что она не дала, чем из-за того, что у него от ее вида член обмякнет. И объяснять это все она, ей-богу, не готова, как бы ей ни было с ним… хорошо.

Может быть, действительно пора прекратить подбирать синонимы. Легко. Весело. Нравится.

Как бы не так. Ей с ним хорошо.

И именно этим словом она окончила внутреннюю битву с самой собой, капитулировав: чем скорее вернется в Этрета, тем будет лучше. А пока достаточно выскользнуть из-под его ладони. Ник как раз снова поморщился, и даже губы его страдальчески выгнулись. Диана быстро откатилась от него на свободное пространство дивана, мужская рука беспрепятственно легла на простыню, а она приподнялась и обеспокоенно коснулась пальцами его лба. Но температуры, кажется, не было. Зато фингал на половину морды был. И губы разбиты. Значит, целоваться не полезет.

Диана фингал его и губы разглядывала примерно так, как разглядывала бы замысловатое полотно в Музее имени королевы Софии в Мадриде. И эмоции при этом испытывала такие же: досады, растерянности и некоторого сожаления. Неожиданно уголки его рта дернулись, и Ник, не поднимая век, заставил ее вздрогнуть:

— От твоего взгляда морда горит.

— Она у тебя горит по другой причине, — лишь мгновение помедлив, нашлась она. — Пойдешь зубы чистить — поймешь по какой.

— Мне их вчера чуть не выбили, я их трогать боюсь.

— А придется, потому что сегодня мы едем к врачу. Заключать декларацию и сканировать твои кости и кишки.

— Это обязательно?

— Да, это обязательно.

Ник раскрыл глаза. Совершенно больные. Как ему дерьмово, она видела невооруженным взглядом.

— Пощады не будет, да?

— Ты отказался вчера вызывать скорую и все это дело оформлять. Я тебя поняла, я вообще понятливая. Но и тебе придется сейчас сделать так, как говорю я. В больницу тебя не положат, обещаю. Все свои дела ты закончишь. Но убедиться, что у тебя все цело, без переломов, я тебя все равно заставлю.

Темиров мрачно улыбнулся. Поднял обе руки вверх в вечном жесте сдающегося на милость победителя, а после пошевелил пальцами.

— А ты мне поможешь закончить дела? — уточнил он заговорщицким тоном.

— Твое нахальство иногда ставит меня в тупик.

— Я тебя еще и в темную использовать собираюсь.

— Прелестно. Иди умывайся, если в состоянии доползти. А я соображу завтрак, потом поменяемся, и я займу ванную, — хмыкнула она, резво спрыгивая с постели. — И зубы почистить все-таки не забудь.

— От меня запах, что ли?

— По утрам у всех запах. А у нас не та степень близости, чтобы друг друга нюхать.

— Еще.

— Что?

— Еще не та, — усмехнулся он, медленно поднимаясь. Она стояла уже на пороге комнаты и обернулась. Чтобы уже через две секунды отвести взгляд и пулей вылететь на кухню. Иначе рисковала продемонстрировать то, как резко запылало ее лицо от одного взгляда. Даже несмотря на то, что выглядел Темиров так, будто его через мясорубку пропустили, все равно производил на нее совершенно одурманивающее впечатление. Слабость. Слабость в ней вызывал.

Плечи широкие, грудная клетка — мощь, красивые рельефные руки, выраженный пресс. И стояк. Тоже выраженный. И его он совершенно не стеснялся.

Кожа, покрытая короткими золотистыми волосками, точно такого же цвета, как щетина на его подбородке. Когда она его рассматривала, хотелось дотронуться до этого золота, чтобы проверить, не нарисовано ли оно. Он не был перекачан, в нем все было так, как надо, как положено здоровому сильному мужчине. Так, как ей нравилось. Только эти черные пятна портили вид. Но не настолько, чтобы она не сошла на мгновение с ума.

В его кухне она скрылась, надеясь на спасение.

Спасения искала и после, когда шуршала в холодильнике и у плиты. И потом, едва он снова появился, уже одетый и умытый, хотя и совершенно несчастный, сбежала за спасением в уборную. Ей нужно было чем-то себя занять, занять мысли и занять руки. Потому что иначе это все повлечет за собой такую боль, какой она давно уже не испытывала. Привилегия мучить ее принадлежала Половчику. Все остальное — она сама. Но что ей делать, если эти тягучие и такие мягкие, будто бы поцелуй, чувства к Нику однажды приведут ее к тому же самому: она станет мучиться. И Темирова в этом никак не обвинить. Ему нафига счастье вроде нее? Разве только пожалеет.

Когда она вернулась назад, на кухню, Ник пытался медленно жевать приготовленный ею скрамбл. Хорошо, что не стала тосты делать, их он бы точно не осилил.

Пристроилась рядом. Пила кофе. Черный и крепкий, хотя, если совсем честно, то тоже, как в детстве, любила сладкий и с молоком. Но молока не нашлось, а сахара в банке было совсем мало. Пожалела, оставила Нику. И сделала себе зарубку, что, пожалуй, надо бы этому придурку заказать доставку продуктов. Заботушка, блин. Ну и пусть. Пусть любуется. Но удостовериться, что с ним все в порядке, должна. Иначе… иначе ей будет сложно. Покоя не будет.

— Ты опять завтракаешь не дома, — донеслось до нее, и Диана резко отвела глаза от окна. Оказывается, все это время в него смотрела. На собственный дом. Не ее дом, но тот, в котором жила. Смотрела и нихрена не видела.

— Можешь собой гордиться, — пожала она плечами, — раз с совестью не сложилось.

— Совесть я в детстве на конфетку обменял. Диан…

— Что?

— Сегодня на твое имя отправят посылку. Сможешь завтра забрать?

— В какое отделение?

— Да которое под домом.

— Хорошо.

— И все?

— А что еще?

— Не спросишь, что там и зачем?

Некоторое время, весьма непродолжительное, она молчала. Потом отломила кусочек мякиша от изрядно зачерствевшего хлеба. На главный вопрос «зачем?» она себе, оказывается, уже ответила. Все остальные «зачем?», в общем-то, значения после этого уже не имели.

— Не спрошу, — произнесла она и тут же добавила: — Сам ты хоть бы до машины сейчас дошел, а до почты тебе куда?

— Там телефон и документы пострадавшей по тому делу, о котором я тебе как-то говорил. Вещдоки.

По тому делу, по которому он сам теперь, выходит, пострадал. Это даже такая тупица, как Ди, понимала. И потому лишь кивнула. А Ник продолжил:

— Я не хочу тебя втягивать. Но, во-первых, тебя никто и не знает из моего окружения. А во-вторых, из своего окружения я сейчас никому не доверяю.

— А мне, значит, доверяешь.

— А тебе, значит, да.

— Давно?

— С того дня, как ты пришла узнавать про Музалёва в отделение.

— Звучит серьезно.

— Это и есть серьезно. И вся эта история может быть опасной. Но мы тебя не засветим, обещаю.

— Пофиг, я все равно скоро уеду.

Вилка звякнула о тарелку, издав неприятный захлебывающийся звук. Темиров раскрыл было рот, намереваясь что-то возразить, но Ди не позволила. Вскочила со стула и метнулась к мойке, чтобы немедленно вымыть свою чашку. Вода, бегущая по ладоням, между пальцами, касаясь кожи, успокаивала. Всегда успокаивала. Водой ведь пожары тушат. Но Ник спуску не дал. И совершенно немилосердно произнес, оставаясь сидеть за ее спиной:

— На прощальную вечеринку позовешь?

— Я ненавижу вечеринки, Ник. Девять лет без вечеринок.

— Да? Тогда придется научить тебя на них веселиться, — отрезал Темиров самым беззаботным тоном, насколько это было возможно с дыркой в ноге, и теперь уже сам не дал ей ответить, поднявшись со стула и тем самым обрывая разговор. Болело в его теле практически все до омерзительного ощущения беспомощности. И Диана как истинная женщина немедленно это почувствовала. И если что и имела сказать, то напрочь обо всем забыла, едва узрев выражение его посеревшего сквозь цветные разводы лица.

После обезболивающего его немного отпустило. До клиники, в которой трудился на благо общества семейный врач Надёжкиных-Белозёрских, добирались машиной Темирова. Он торжественно вручил ей ключи от своего «форда».

«Себя доверить бабе — такое. А вот свою машину — уже серьезное дело». Ник выдал это с совершенно непроницаемым видом, и ей очень хотелось прошипеть в ответ, что они еще могут вызвать такси — но не стала. С ней нечто совершенно немыслимое происходило, и она никак не могла это контролировать.

Еще три часа было потрачено в частной больничке, где Ника просветили рентгеном от и до, чтобы ни малейшего сомнения не возникло: жить будет, и даже вполне полноценной жизнью — сломаны пара ребер, а на прочий функционал это никак не влияет, ну а рана в ноге — вообще фигня по сравнению с мировой революцией. После Ди отвезла его домой, и он, уставший от этого путешествия, завалился спать, а Белозёрская провела в его квартире еще час: все-таки заказав доставку из ресторана. Проснется — жрать захочет, как пить дать.

Позднее ей пришло оповещение: ей отправлена посылка. Ни имя отправителя, ни то, что отправлено было из небольшого приграничного городка, названия которого она даже не знала, пока не загуглила, — все это ничего ей не сказало. Но она и не хотела вникать. И без того проваливалась и тонула в Темирове слишком быстро и слишком страшно. А значит, надо уходить. Чем скорее, тем лучше.

Сейчас она вернется в свою квартиру и сядет за работу. Завтра — заберет из отделения вещдоки и занесет к нему. На этом они попрощаются. И она станет его избегать. Переедет к родителям, если нужно.

Конец июня. Это ее максимум. В конце июня она улетит домой, слушать звуки пролива и болтать вечерами с Мод. У той тысячи историй в запасе, всех и не упомнишь. А значит, пора бронировать билеты на самолет.

Она вернется сюда в октябре, на премьеру. Или, может быть, немного раньше, чтобы посмотреть последние репетиции. Если Матвей, конечно, будет настаивать. Одно она знала точно — Половчику материал можно доверить, а себя нет. За это время ее обязательно отпустит, она перестанет думать и о Нике. И поселится в гостинице, никаких окон напротив.

И потому черкануть пару слов в записке о том, что ушла к себе. Оставить на кухонном столе, возле контейнеров с пюрешкой и котлетками (беспроигрышный вариант как для здорового половозрелого мужика, так и для мужика, который вчера едва не лишился зубов). Без лишних раздумий свалить, просто захлопнув дверь. И забаррикадироваться в своей квартире до самого вечера, до самой темноты, которая накрывает город своей пеленой. Вглядываться в нее и видеть, как одно за другим зажигаются окна домов, сотнями тысяч огней, главным свидетельством жизни. Диана оторваться не могла от этого извечного действа. Ничего же такого. Обыкновенность. Никто и не замечает, а она вот прилипла. И не хотела признаться себе в том, что смотрит в одно-единственное окно. То, что напротив. Ждет, когда зажжется.

Это значит, что Ник проснулся.

Дыхание перехватило. Кончики пальцев, замерших на подоконнике, покалывало. Ровный теплый свет, манящий, будто магнит. Будто маяк. Будто полярная звезда, по которой определяют части света. Диана медленно и шумно выдохнула. Вонзила ногти во внутреннюю сторону ладоней. И заставила себя отвернуться.

Теперь с ним все будет хорошо. И с ней.

Будто спасение зазвонил телефон. Лёка. Громким шепотом жаловалась ей на то, что Денис не поедет с ней на вручение дипломов, потому что на работе инспекция и Лысак, начальник части, его не отпускает.

— Ты чего бормочешь? — проворчала Ди. — Как сквозь помехи звук.

— Денис на подворье, не хочу, чтоб слышал.

— И что такого?

— Да боюсь я! — выпалила Олька. — Боюсь, что поссоримся из-за этого! Дэн обещал, что будет со мной, а теперь никак, а мне… мне обидно! И если мы поссоримся, то мне и пойти некуда.

— Стоп. Куда ты собралась идти? С ума сошла, Лёка?! Ты за ним на край света свалила, чтобы теперь так просто сдаться на первой же ухабине?

— А вдруг он соврал?

— В чем соврал? — устало спросила Диана, потерев лоб. В окне напротив обозначился черный силуэт. Отпрянула.

— Про проверку. Вдруг на самом деле просто не хочет? Еще и Маричка эта…

— Я за тобой не успеваю, какая еще Маричка?

— Да бегает тут за ним одна… они вместе в части работают, она диспетчер… Просекла в отделе кадров, что у него паспорт чистый, а я ей наплела, что я жена… Она такой скандал мне закатила, на все село! Стыдно!

— Детский сад какой-то у вас! — хмыкнула Ди. — Если для тебя проблема в паспорте, то это легко исправляется. А если захочет уйти, то и паспортом не удержишь.

— Ты не понимаешь! Он же не зовет! Я приехала, приперлась к нему с чемоданом, ну и живем уже месяц! А замуж он меня не звал, он вообще про наше будущее говорит максимум до нового года, ему там отпуск пообещали, хочет свозить меня в Тунис. А на кой черт мне его Тунис, если я сама… я не знаю… может, я не нужна ему вовсе, а?! Может, он тогда погорячился?

Черный силуэт в окне исчез. Диана перевела дыхание.

— Ты сейчас говоришь глупости, и сама себя накручиваешь! Мужчины, мой маленький, устроены несколько иначе, чем женщины. Ты тут драму развела, а он даже не догадывается, что у вас проблемы, — заявила назидательным тоном великий специалист в отношениях полов Диана Белозёрская.

— Я не знаю, что мне делать. Я страшно боюсь его потерять, Диан. Умру без него.

— И все это только потому, что он не может съездить с тобой на выпускной. Такие сюжеты Шекспиру не снились. Ну, предположим, про инспекцию в вашем селе выяснить точно не проблема. Пообщайся с кем-нибудь, тебе виднее с кем. Хотя бы насчет этого успокоишься.

— Я ему верю!

— По тебе это очень заметно, да. И вообще последовательность — твоя лучшая черта…

— Я всего лишь хочу мужа и ребенка!

— … и запросы у тебя час от часу растут. Влада будет в восторге. Ну подтолкни его к этому решению. Вариантов же куча. Залететь. Или чтобы приревновал к кому-то, а то легко ты ему досталась.

— Издеваешься?

— Шучу! Еще можно… ты говорила, он психует, чтоб ты на пожары не совалась. Волнуется же. А ты возьми — и сунься. Может, ему крышечку и сорвет, увидишь, как он тобой дорожит и все такое. Удовлетворение, конечно, будет носить временный характер, но…

— Я ему обещала, что буду поступать в институт изобразительного искусства.

— Ты женщина. Имеешь право передумать. А диплом у тебя уже есть.

— Все равно не вариант. Нельзя в одной части родственникам работать.

— А вы не родственники! — расхохоталась Диана, и тут же задохнулась смехом. Окно в квартире Темирова неожиданно почернело. И не успела она выдохнуть, как зажглось опять.

— Обхохочешься, — обиделась в трубке Лёка, но Диана ее уже не слышала. Окно погасло снова. Сердце застучало с таким отчаянием, что она осела на стул, продолжая вглядываться в дом напротив.

— … я ни за что так с Дэном не поступлю, это же шантаж, Ди! Пусть лучше все идет так, как идет. Может быть, он считает, что нам надо притереться, а потом уже… а может, ты права, может, я действительно себя накрутила. Мы ведь всего месяц вместе… ну, по-настоящему. До этого я только бегала от него. И он… он замечательный. Я в жизни такой счастливой не была. Я знаю, что мозгами не блещу, и не знаю, чем заслужила, что он именно в меня влюбился. Но мы будем вместе столько, сколько будем, пока ему хорошо…

Три длинных, три коротких. Три длинных, три коротких. Три длинных, три коротких.

— Во тебя шатает-то, — охрипшим голосом произнесла Диана.

— Он мне мастерскую обустроил в сарае. Тут очень приличный сарай оказался. У меня теперь есть рабочее место. И мы живем так… так…. Ну как будто бы всю жизнь вместе, представляешь. Будто бы так было между нами всегда-всегда. Я так сильно его люблю…

Три длинных, три коротких. Три длинных, три коротких.

Господи.

— … и страшно боюсь все это потерять.

— Лёк, мне бежать нужно, ты прости, ладно?

— Что-то случилось?

— Нет. Нет, ничего не случилось.

Просто Диана сдалась.

Три длинных и три коротких — слишком сильный аргумент, чтобы сопротивляться. Корабль терпит бедствие. Ее корабль терпит бедствие.

Она что-то соврала Ольке, сгребла с тумбочки ключи, бросила мимолетный взгляд в свое отражение. Дура. Но красивая.

И пулей вылетела из дома, чтобы уже через несколько минут вдавливать кнопку звонка возле двери его квартиры. А едва та отворилась, выпалить в его довольную разукрашенную морду:

— Что это за световое шоу? У тебя телефона нет? Почему ты мне просто не позвонил?