15. Ник давно эту черту перешел

— Ты какого хрена мне не позвонил? Ты что, мать твою, себе позволяешь? Какого черта я обо всем узнаю из третьих рук? Темиров? Ты ебанулся окончательно или как это понимать?! — далее Галдырь разразился столь отборной бранью, что у кого нервы послабее, пожалуй, еще извиняться бы вздумал, но Ник давно эту черту перешел. Потому отнял трубку от уха, чтобы не оглохнуть, и переждал несколько минут, пока полковник отведет душу.

Чуть позднее на том конце провода щелкнула зажигалка и стало тихо. Затянулся. Не угомонился, хрена там, просто пытается успокоиться, так и до криза недолго, а жизнь свою Петр Яковлевич ценил. Еще через несколько мгновений Темиров услышал полное тихого бешенства:

— Рассказывай.

— Да нечего рассказывать, товарищ полковник, — даже не пытаясь включить дурачка, а позволяя себе насмешку, ответил Ник. — Ну сделала тетка независимую экспертизу, прислала на мое имя с заявлением. Понять ее можно, она мало кому доверяет в сложившихся обстоятельствах.

— Тогда что это был за концерт с левым телефоном?

— Да мне по чем знать? Петр Яковлевич, мне что дали, с тем и работал. Я ж тот агрегат лично из ее рук получал.

— Ага, а заявление не получил. А сейчас она сама тебе все прислала, со всеми печаточками, со всеми формулировочками, небось еще и адвоката себе откопала. Или ты контакт дал, а?

— Вообще-то ее право, товарищ полковник.

— То есть нормально разговаривать отказываешься? Выждал, подстроил, дождался моего отпуска — и отказываешься дать объяснения. Ты совсем охуел?! — вновь взорвался Галдырь.

— Приказа о моем отстранении не было, — сдержанно ответил Ник, потирая висок. Башка от этого идиота при погонах все-таки жалобно разнылась.

— Ну тогда, Темиров, и помощи моей не жди. Я тебя долго предупреждал, больше вписываться за тебя не буду, теперь ты сам за себя отвечаешь. А дело Русакова — развалится, как ни пыжься, прокуратура отдаст другому следаку — и все, — выпалил полковник, и его свирепый голос сменили гудки. Бросил трубку. Темиров поморщился. И сам потянулся к сигаретам.

— Пусть где угодно развалится, — пробормотал он. — Но не у меня.

Время. Самое главное — он выиграл время.

Вернее, не он даже, а его чертовы ребра, которые срастались чуть больше четырех недель. Русаков обманул самого себя, а мог выйти победителем.

Все началось еще в тот день, когда он приехал к Ларисе Вячеславовне. Весной. Когда впервые прослушал запись и убедил ее в том, что из этого всего что-нибудь может выгореть. План родился сам собой. Глаза, как известно, боятся, но руки те еще засранцы с большим самомнением. Он прекрасно сознавал, что Мищенко контролируют. Не могут не контролировать при имеющихся вводных. Русаков ни за что не допустит, чтобы его сынок-садист сел. А значит, кто бы ни отправил телефон на экспертизу — он или сама Лариса Вячеславовна — неважно. Результат будет отрицательным. Только любой из них двоих определенно рисковал расправой. Тогда он и предложил ей вариант, на который она все-таки согласилась. Темирову был отдан аппарат, синхронизированный с тем, по которому Мищенко реально говорила с дочерью. И запись в нем содержалась та же самая. Выкачанная из облака.

Реальная, но бесполезная, потому что использование копии недопустимо, предоставить необходимо было исключительно оригинал записи и ту звукозаписывающую аппаратуру, на которой она была сделана. Темиров вызвал огонь на себя, дав время Мищенко просто уехать, подготовить отступление так, чтобы это выглядело естественно. После того, как стало известно, что он составил запрос на экспертизу в Институт, с ней была проведена профилактическая беседа о послушании и смирении, сразу после которой она «приняла решение» об отъезде в богом забытое село, из которого якобы была родом.

Вся эта история висела на волоске в те несколько суток, когда Ник ждал ответа, зная наперед исход: его в любом случае отстранят от дела. Но по крайней мере, пока возились с ним, у Ларисы Вячеславовны была возможность провести реальную экспертизу и нанять адвоката. Довольно, к слову, неплохого, толкового, напористого. Ник на случай не полагался, сам свел, поделившись полезным контактом — Ступаченко Гены, его бывшего однокашника. И даже если бы самого Темирова из игры выбросили, он, по крайней мере, знал бы, что теперь ни Мищенко, ни человек, который представлял ее интересы, так просто руки не опустили бы. Завести эту машину, разогнать и дать свободу, там куда-то вывезет.

Потому что невыносимо было даже думать о ребенке, которого, того и гляди, когда все успокоится, дед вернет отцу. Да и вообще… тот ведь имеет полное право на доступ к девочке. Черт. Горло задрало, так хотелось курить. Глаза этого ребенка, только что лишившегося матери и сильнее всего на свете боявшегося отца, Темиров не забудет никогда. И если есть смысл… хоть какой-то, мать его, смысл в этой собачьей работе — то вот же он. Вот.

Когда его избили, он, на удивление, выдохнул почти с облегчением — Галдырь решит, что это отличный повод забить болт на всю эту историю, ведь Темирова обломали, прогнули, только псих после такого продолжит лезть в банку с пауками.

Приятно познакомиться. Псих.

Больничный оформили той датой, когда случилась драка. Спасибо Дианке. Она оказалась превосходным решалой. Лучшим на свете, вряд ли кто-то сумел бы быть полезнее спасательницы бомжей в его ситуации.

Нет, конечно, можно заменить его на время болезни типа. Но никто не влез. И нужно было только одного — дотянуть этот гребаный больничный до ухода любимого Петра Яковлевича в законный отпуск. А тот всегда валил в июле. Там, тем более, никто ничего решать не станет. Тянуть время — любимая тактика, когда надо, чтобы что-нибудь кануло в небытие, чтобы все успокоилось и забылось. А Ник… Ник типа урок усвоил, да и Лариса Вячеславовна «залегла на дно». В этом смысле на Галдыря можно было положиться, собранные писульки он считал уже отправленными в архив.

Чтобы теперь они взорвались заявлением о совершении преступления с требованием возбудить уголовное дело и начать досудебное расследование. К заявлению прилагался телефон Мищенко с записью последнего разговора с дочерью, доказывавшей, что Русаков-младший в тот день все же вернулся домой, несмотря на все свои многочисленные алиби — Анжелика четко произнесла, что его машина въехала в ворота и он идет к крыльцу. Подлинность подтверждалась заключением независимого экспертного учреждения. Сам же Темиров во время своего больничного тоже времени по чем зря не терял. Додавил врача из клиники, где Анжелику несколько раз собирали по частям. Тот, в конце концов, согласился дать нужные показания под протокол. Ник с самого начала понимал, что этот врач был одним из слабых звеньев в крепости, выстроенной Владимиром Русаковым и его сыночком Алешенькой. Не того склада человек, чтобы не понимать. Ну запугали его, бывает.

А еще откопал бывшую любовницу Алексея Русакова. И вот та охотно поделилась сведениями относительно образа жизни и привычек депутатского сынка, любимым занятием которого было под кайфом наматывать ремень на кулак и лупашить концом с пряжкой по спине своих баб.

Если ему повезет, то все эти аргументы должны стать основанием для того, чтобы выдвинуть обвинение. Лишь бы прокуратура не слила. Но не должна. Не должна слить. Раз открыли уголовное дело по нужным статьям, то уже никак. Иначе он сожрет свои гребаные погоны.

— Псих ты, Темиров, — резюмировал Мишка со своего места, когда Ник откинулся на спинку стула после разговора с Галдырем. — Он такого не прощает.

— Ты про которого? — усмехнулся майор.

— Типа есть разница. Не туда гребешь.

Несколько секунд Ник молча смотрел на него в упор. Прямым и открытым взглядом. Честным. Мишка стушевался, отвел глаза к своему компьютеру. А потому услышал спокойное и очень тихое от Темирова:

— Я же тебя грести за меня не прошу. А за себя одного ты выгребешь точно. Ладно, перекур.

Он вскочил со стула, по пути к двери закинул мелочь из кармана в жестяную банку и скрылся в коридоре.

С Мишкой было труднее всего. Находиться с ним в одном кабинете и вести себя так, как если бы не было всего этого, каждое утро казалось задачей самого омерзительного характера. Но он прав: какая разница, когда гребешь не туда. Стучал он Галдырю или имел возможность донести напрямую Русакову, вряд ли Николай Ильич когда узнает точно. И никогда не даст понять самому соседу по кабинету, что ему об этом давно известно.

Что кто-то доносит, догадывался уже какое-то время. Игры с кротом, как таковой, не вел, пытался напролом, а когда оказалось, что напролом нереально, потому что просрет все, стал осторожнее. А ведь было на поверхности. Кто с ним бок-о-бок часами? Кто доступ имеет? У кого практичности поучиться? И похер, что дружили еще с тех пор, как пацанами оба сюда пришли. Тот день, когда Ник брякнул Мишке про экспертизу и демонстративно уехал, перечеркнул все окончательно.

И все же… кому этот идиот носил инфу? Галдырю или Русакову? Нет, похоже, что последнему, мать его. Если б Галдырь знал, он бы сам порешал все, из избы сор не вынес, нападения просто быть не могло. Темирову это грозило бы войной с начальством, но сам Русаков приветов бы ему не передавал.

— Вот же гнида, — сквозь зубы процедил Ник, сунул сигарету между зубов и только после этого обнаружил, что зажигалки нет. Похлопал по карманам и выругался куда как более смачно.

— Если ты, Колька, хорошо подумаешь, то быстро поймешь, что букашки тут ни при чем, — проговорил откуда-то этажом выше космос голосом Туры. Ник задрал голову и усмехнулся. Берегой весело махнул ему рукой с лестничной площадки третьего этажа. От этого движения дым вокруг его круглощекого лица взметнулся и заплясал.

— Подкуришь? — хмыкнул Темиров и намылился было наверх, но Тура рявкнул:

— Та стой где стоишь, болезный.

После больничного они еще не виделись. Берегоя перевели в другую смену. Якобы временно, пока народ по летним отпускам.

— Да я нормально уже, — вяло отмахнулся Ник, но рыпаться не стал. Артур сам спустился. После короткого обмена рукопожатиями и символического раскуривания трубки мира, Берегой с лукавым прищуром выдал сермяжную мудрость:

— Друзей игнорят только если при смерти, вот я и решил, что ты совсем плох.

— Ребра срослись, ножевое зарубцевалось.

— Блядь, тебя подрезали? — его брови взлетели вверх.

— Попугали. В бедро всадили. Живой, как видишь.

— Знаешь кто?

— Походу все знают.

— Знают, но молчат. Что думаешь делать?

— Свою работу. Шило в стенку воткнуто[6].

— Упертый, — Артур на несколько минут заткнулся, попыхтел немного и выдал: — Игнорил почему? Не только меня… Марьяша моей звонила. Говорит, ты не брал, а сама навязываться не хотела.

— И что вы ей сказали? — напрягся Ник. Марианна действительно звонила. Повезло, что не при Диане. Или, может, Белозёрской было бы все равно? Она ж не в курсе, могла и не заметить… хотя не все равно было бы самому Темирову. Да, у них не те отношения с Марьяшей, да, они ничего друг другу не обещали, но, черт подери, они трахались — давно, стабильно и не шлялись на сторону, сына ее он в киношки и кафешки таскал, выходные вместе несколько раз проводили. Не те, но все же отношения. Или как раз-таки те? И похрен, что почти на полтора месяца выпал.

Она звонила, а он смотрел на ее имя, высвечивающееся на экране, и сознавал, что только теперь вообще вспомнил о ее существовании. Потому что в его мире этой женщины больше не было. Она в его мире и раньше шла фоном, хотя подчас ему и начинало что-то там мерещиться. Все его существо вращалось с недавних пор вокруг другой звезды. Звезды, блин! Еще какой…

И потому Марианну проигнорировал. По телефону такое не решается. Написал ей, что некогда, что поговорят потом. На этом и оборвал. Они никогда друг другу не врали. Она больше не «навязывалась», он понимал, что надо поставить точку, если всерьез у него с другой женщиной.

С тем и пришел в этот день. Все менялось стремительно и, кажется, уже бесповоротно. Будто добрался до какой-то черты, за которой он либо станет самим собой, либо… либо вот как Мишка. Все неглубоко, все не по-настоящему. Чтобы не заныривать до шума в ушах, чтобы остаться на поверхности, как если бы боялся утонуть. Но сейчас, после этих недель возле Ди, после всего, что было сделано, — он уже не боялся.

Он боялся только, что она уедет.

— Да что ей могла Таня-то сказать? Что без понятия. — пожал плечами Артур. — Ты совсем никому не доверяешь теперь?

— А ты догадливый, Тура.

— Значит, я прав, тебя сдали.

— Да какая теперь-то разница. Ни тебя, ни Осмоловскую я светить не собирался и не собираюсь, если тебе это принципиально. И вообще, забудь об этой истории. Я с недавних пор лицо опальное, со мной лучше на перекуры не ходить.

— Если ты правда так считаешь, то друган из тебя так себе, Коль.

Услышал и вдруг легче стало. Так, будто с плеч тяжеленную плиту скинули. Глянул на Берегоя и негромко хохотнул:

— А хочешь со своей женщиной познакомлю?

— Да я твою Осмоловскую последний месяц вижу чаще тебя.

— Я про настоящую женщину!

— Так и Марьяша не трансвестит, вроде.

— Тура, не тупи.

— В смысле… ты чё? Бабу завел? — внезапно прозрел Берегой и тут же вернулся в привычное состояние озадаченности: — А Осмоловскую куда?

— Да при чем тут, нахрен, Осмоловская?

— Ну да, действительно…

Помолчали. Недолго, впрочем. Ровно столько, чтобы хватило времени, чтоб Артур вдруг расплылся в добродушной улыбке и выдал:

— Серьезно у тебя, что ли?

— Сам в шоке.

Она с трудом в щечку дается поцеловать. А у него серьезно. С чего бы не быть в шоке. Этого Темиров, естественно, не озвучивал. Хватит Туре полученной информации. Тот, впрочем, на сей раз переваривал быстрее, поскольку уголки его длинного рта расплылись еще дальше один от другого.

— Тогда привози ее ко мне на дачу. У нас в субботу намечается маленький праздник для своих. Привози.

— Ты уж извини, Тур, но ее я светить тоже не буду другим.

— А кто тебе сказал, что будут другие? Я ж акцентировал — свои, самые родные. Танины подружки, мой брателло и родители мои-её. Таньку предупрежу, чтобы Марианне ничего не передавала. Они и так почти не пересекаются, но все же.

К слову сказать, Таня работала в том же морге, что и Осмоловская. Правда в бухгалтерии. Они действительно были знакомы только шапочно и по большей части через мужиков.

— По какому случаю праздник хоть? — ухмыльнулся Ник. — Шорты-шлёпки или белый верх, черный низ?

— Иди нафиг, гармонист. Привози эту свою серьезную бабу, хорошее настроение и… у тебя материна аджика осталась?

— Вроде.

— Две банки и рецепт. Танька по ней страдает щас.

— Узнаю, что можно по этому поводу сделать, — расхохотался Ник. Когда еще посмеешься. Шутки кончились. С Марианной реально надо было решать, а не гаситься дальше, потому что прямо сейчас в его душе тихонько скребло и скулило понимание того, что у Пашки больше не будет никакого «дяди Коли». Но ведь они с самого начала так договаривались, да? Быть честными и ни на что не рассчитывать.

Марьяша согласилась на встречу в тот же вечер. Она была умной бабой, потому без капризов, кокетства и демонстративных обид сообщила, во сколько освободится, и предложила поужинать в пиццерии неподалеку от ее дома. «Только недолго, я спешу, за малым еще к своим», — все же добавила она в конце, словно давала понять, что не ждет его на ночь, раз уж он объявился. У нее свои планы на вечер и на жизнь.

— Это много времени не займет, — сообщил он ей, едва она впорхнула под навес летней площадки, грациозная, подтянутая и яркая в своей белой футболке и голубых кюлотах. — Я заказал тебе Пепперони, скоро будет.

Она же кивнула, улыбнулась и тут же ощупала его взглядом, полным немого вопроса: как ты? Вслух, впрочем, сказала:

— Я рада, что тебе уже лучше. Надеюсь, ничего серьезного?

— Перелом, фигня.

— Как скажешь. Долечился хоть или как обычно?

— Нормально, Марьяш. Ты как? Как Пашка?

— Да что нам сделается? — расслабленно улыбнулась ему Марианна и потянулась к стакану с водой. Ник усвоил: она всегда перед едой выпивает стакан воды с лимоном. Не запоминал специально, запоминалось само. Вряд ли это что-нибудь значило, он всего лишь попросил официанта. Но подобных мелочей были тысячи, Марианну он как облупленную знал и понимал ее, потому что во многом они были похожи. Два трудяги, у которых никогда нет времени. Два человека, в которых романтизм и сентиментальность атрофированы.

Так он думал, пока не наткнулся однажды в супермаркете на самого себя решающим важный вопрос: какого цвета тапочки выбрать Диане, она вечно мерзла и куталась даже летом и под крышей. А учитывая, сколько времени проводила в его квартире — пора было обзаводиться атрибутами стабильности. Чашку ей он уже подарил. Почему-то, кстати, с карикатурным, но узнаваемым портретом Андерсена. А она радовалась, будто ей в жизни ничего не дарили, будто не была в реальности эдакой принцессой, которой доступно все с малолетства. Восхищалась настолько вопиющими мелочами, что ему иногда ее встряхнуть хотелось: мажорка ты или кто?

И это до бесконечности умиляло его, хотя прежде он и не догадывался, что умеет умиляться.

С Марианной искрило, но он уже не помнил, как это было, сейчас и не поручился бы, что могло бы и дальше искрить. От Ди он таял и не узнавал самого себя, но хотел узнавать ее. С Осмоловской у него был крышесносный секс, но невелика наука членом в бабу тыкать. Коснуться души — куда как важнее. Диану он желал всю, полностью, от кончиков ногтей на ногах до кончиков волос, оставить себе и не отпускать. Желал так, что пальцы дрожали и голос срывался. А от неутоленности хотелось стену кулаком проломить. Разве же это нормально — стены ломать и одновременно ловить каждое мгновение и наслаждаться им?

— … и через неделю мы в отпуск улетаем в Грецию. Ну, я и Паша. Папа сделал ему подарок на день рождения, — продолжала Марианна доказывать, что им ничего без Ника не сделается.

— А когда у него? — проявил должный интерес Темиров.

— Уже прошел, ты болел, — отмахнулась Осмоловская. Запросто могла устроить ему промывку мозгов на тему того, что он забыл поздравить ребенка, но не стала. А ведь Пашка наверняка спрашивал, что ему дядя Коля подарит. Темиров поморщился. Официант приволок пиццу. Но Марианна отодвинула ее от себя и в упор глянула на него. Потом вдруг спросила:

— Как ты справлялся? Тебе родители помогали?

— У меня не хребет был переломан. Не велика задача справиться, — уклончиво ответил Ник.

— М-м-м… самостоятельность красит мужчину. Но мог бы и позвонить.

Темиров невесело усмехнулся и таки оторвал себе кусок. Даже если она не хочет, он голодный.

— Не мог. Я… Марьяш, влюбился. Потому именно тебе позвонить не мог.

Она приподняла брови и замерла. А после искривила губы и проговорила:

— А я предупреждала. А ты не верил.

— Ну ты же умная женщина, Марьяш. Тут разве что я дурак.

— Ты классный, — хохотнула она, но смех получился словно бы через силу. И следующее, что она озвучила, словно выбило из-под него стул: — Была бы умная, давно бы тебя заграбастала для нас с Пашей. А я все мусолила.

Значит, он был прав. Ему нифига не казалось. Она действительно никогда не имела в виду того, что довела до его сведения после их первого перепиха. Просто не хотела спугнуть. Так, что ли? Или потом передумала?

— Да какая уже разница? — осторожно сказал Темиров. — Нам же обоим было удобно. И сейчас я сообщаю, что все. Дальше я пас.

— Как предусмотрительно, — рассмеялась Марианна и все-таки не выдержала. Перешла на те самые нотки, которых он хотел бы избежать: — А Пашкино удобство тебе до задницы, я правильно понимаю? Ты знаешь, Темиров, я ведь за этот месяц все передумала. Какими только словами себя ни ругала, что призналась в своей привязанности. А сейчас смотрю на тебя и не понимаю: да какого черта?! Почему только я-то? Я себя не на помойке нашла, выкручусь, а вот Пашина привязанность куда хуже. Он же… да он только про тебя и спрашивал, Ник!

— Ну уж прости меня за то, что я слова понимаю буквально, — поднял он руки вверх.

— Ты видел, к чему все идет!

— Уже не идет. У меня появилась женщина.

— И кто она? Мама твоя тебе кого-то сосватала? Или подцепил на работе?

— А это точно не твое дело. Марианна, кончай, а. Когда ты выключишь психи, а включишь мозги, то и сама поймешь, что нам куда лучше спокойно разбежаться, без этой драмы. Не с чего драму разводить.

Осмоловская что-то хотела ответить. Наверняка острое, словно бритва. Как она умела. Наверное, из знакомых Нику женщин так не умел больше никто. Она всегда была самодостаточной, раскованной и имела смелость ни в чем себе, любимой, не отказывать. Даже если это высказывание того, что она думает о собеседнике. Но сейчас почему-то сдержала себя.

Оторвала от него глаза, потянулась к сумочке, вынула зеркальце и помаду. Сделала пару штрихов, выделяющих губы. А потом снова посмотрела на Темирова. И голос ее прозвучал неожиданно спокойно, будто бы не было никакой вспышки только что, и вместе с тем этот же голос никак не соотносился с тем, что именно она сказала ему:

— Ты знаешь, Ник, когда мы познакомились, я совсем не считала тебя мужчиной, который стоит внимания. Меня тянуло к тебе чисто по-бабски, но воспитание не позволяло трахаться с кем попало при живом муже. Потом я, тем более, не видела в тебе человека, с которым стоит связывать свою жизнь. Гордей, по крайней мере, не на зарплате мента сидел, я с ним могла позволить себе купить новую шубу, если мне стрельнет, и не питаться третьесортной пиццей в дешевых кафешках. Но я от него ушла все по той же причине — я не на помойке себя нашла, чтобы терпеть чей-то дурной характер. И когда у нас с тобой начиналось, я не врала. Я действительно не планировала ничего серьезного, мне нужен был секс. Это Пашка заставил присмотреться…

— То есть это ему спасибо за то, что ты увидела во мне человека, с которым что-то там сто́ит.

— Я в тебя влипла, Ник. По самые уши. Так что можешь не так уж на меня злиться, я переиграла саму себя. Спесь — не лучший советчик в этих делах.

Тем и закончили.

Она ушла. Он остался доедать третьесортную пиццу в дешевой кафешке. И сложно отрицать, что его это оглушило на какое-то время. Потому что Марианна лишь озвучила то, что Ник подчас и сам о себе думал, находясь возле Белозёрской. Не Диана о нем — в этом он был уверен. А он сам о себе.

Диана изредка пила сухое вино и никогда ничего покрепче. Она не курила, но была пассивным курильщиком. Ей нравился запах сигаретного дыма, она как-то призналась, что так всегда пахнул ее папа, и она скучает по детству и по родителям, какими они тогда были. И потому никогда не возражала против того, чтобы Ник курил при ней.

Она приходила вовсе не каждый день, как ему бы хотелось. Но наведывалась вечерами несколько раз в неделю. Переписка у них теперь была почти круглосуточной. А эти свои отлучки она объясняла работой.

«Ты ж писатель, а не в офисе от звонка до звонка! Какая разница, где писать?! У меня удобнее, чем в твоей конуре», — как-то рассердился он, на что она улыбнулась:

«В том-то и дело, что в офисе работают от звонка до звонка, а я — почти в любое время суток. Мне нужна тишина, чтобы сосредоточиться».

И Темиров клятвенно пообещал, что устроит ей такую тишину, которой она отродясь не слыхивала. Наивная девочка поверила, пришла, но устроил он ей головокружение от поцелуев, рассчитывая заполучить Диану на всю ночь. За что в итоге сам получил по больным ребрам. Он взвыл, она перепугано метнулась к холодильнику за льдом. Потом хохотали оба, как ненормальные, когда его отпустило.

Они каким-то чудесным образом умудрялись сохранить легкость в общении друг с другом даже после такого, как бы сильно ни крыло. Ник не позволял ни себе, ни ей утратить их легкость. И она тоже старалась.

«Вот об этом я и говорила», — деловито сообщила Диана, спешно ретируясь из его берлоги с ноутом под мышкой, лишая его даже спокойного тихого вечера в ее компании. И все оставшееся время до утра вместо того, чтобы наконец-то заниматься любовью, Темиров вел сложный мыслительный процесс и бесконечный спор с собой, пытаясь понять, кто же она такая, эта странная девчонка, Диана Белозерская.

Потому что его голова в такие моменты взрывалась.

Не девственница, конечно. Тут он иллюзий не питал. Даже если бы не было ее рассказа про этого дятла-режиссера, в которого она втрескалась по молодости лет, Ник не сомневался бы в том, что при такой внешности она вряд ли была обделена мужским вниманием.

Да и ханжой ее не назовешь. Их флирт тому доказательство. Последнее время он вышел на новый уровень — вплоть до непристойностей в переписке, на которые она вполне адекватно реагировала, перехватывая иногда инициативу. Нику казалось, займись они виртуальным сексом, она бы реально кончила, он и сам был на грани от одних фантазий.

Так какого же черта будто бы на стену налетает каждый раз, когда пытается завести ее дальше поцелуев? Он, взрослый мальчик, как будто и правда малолетку уламывает, когда все ясно, как божий день!

Ладно, поначалу, пока он еще зализывал раны, то ни о чем подобном и не помышлялось. Ну куда? Он по квартире разве что не ползком перемещался. Реально по стеночке. И слабо представлял себе, как бы справлялся без Дианы. Конечно, можно было действительно позвонить матери, но ну его в баню, когда у него такая сиделка. В то время Ник больше всего спал и пил обезболы, чтобы снова спать, а не разбрасывал лапы. Но дни шли, кости потихоньку срастались, и наваливаться на Диану иной раз стало его отдельным фетишем. Чувствовать под своими руками ее тонкое подтянутое тело. Случайно скользнуть ладонью по полной груди, обхватить талию, а там, если повезет, пробраться пальцами под одежду. Не повезло ни разу, блин. Она четко контролировала, где находятся его руки. И даже огладить себя лишний раз не давала. А ему хотелось, мать его, до одури, с каждым часом все сильнее хотелось облапать ее всю, обмять, посмотреть на реакции, понять, как и где ей больше нравится. А сильнее всего — оказаться телом к телу. Кожей к коже. Между ее стройных ног. И чтобы она выгибалась под ним дугой, и чтобы напряженно скрещивала лодыжки на его пояснице. И кричала, не сдерживая себя, и чтобы в ее глазах — тонуть…

От этих картинок ладонь сама кулаком сжималась вокруг члена, стояк был каменным.

Но какого-то черта дальше у них не шло.

И чем лучше ему становилось, тем реже она появлялась, ограничивая свои визиты до необходимого минимума, чтобы помочь по хозяйству. Отговаривалась занятостью. То издательство, то театр, то еще какая дурь.

Но ведь она его тоже хотела! Никак не меньше, чем он ее. И тут Ник себе доверял, хотя бы ввиду опыта. И глазам, и ощущениям. Когда он все-таки добирался до ее губ, то крышечку ей сворачивало так же, как и ему. Держалась она явно из последних сил, но ведь держалась!

А значит, на то были какие-то причины. Ну не могло их не быть! Он же не вчера на свет родился, и не слепым. Видит, что она попросту… она боится. И скрывает свой страх как может, хотя ее так и сковывает напряжением каждый раз, когда его руки оказывались где-то ниже линии плеч. Она выбирается, выпутывается, лупит, как тогда, по ребрам, переводит на шутку. И исчезает, оставляя его один на один с вопросом: чего же она боится?! Что он такого делает, что ей так отчаянно страшно? Как может дрожь возбуждения превращаться в дрожь ужаса?

Если честно, Темирову в голову уж совсем дурное лезло, грязное. Самым вероятным представлялось изнасилование. Может, этот козел, ее бывший, реально что-то ей сделал, что ее до сих пор штырит? Но как же тогда она может с ним работать в этом гребаном театре, отчего штырит, по чесноку, уже его? Тогда кто-то другой? Его жена что-то устроила? Ди же говорила про неприятности… Может, она потому жить заграницу свалила? Да черт его знает, как оно принято у этих творческих личностей при бабле. Как узнать? Спросить напрямую? Судя по ее страху, хрен он дождется прямого ответа. Как пить дать пошлет. Нет, может, поступит как разумный взрослый человек, конечно. Но судя по тому, что все еще молчит, хотя они столько времени провели вместе, фиг он дождется откровений. Тогда по старинке? Давить и додавливать? И чем он тогда лучше любого ее обидчика?

Но черт подери, узнать он был должен. Просто обязан. Потому что только так мог бы пойти дальше. Чтобы бороться за женщину, надо хотя бы понимать, с кем или с чем борешься. Лишь бы только не с ней самой. Этого он точно никогда себе не позволит.

Необоримая взяла трубку не с первого раза. Он успел разделаться со своим так называемым ужином, забраться в салон и двинуться по направлению к правому берегу. Голос ее звучал, как обычно, легко, но вместе с тем Ник научился улавливать в нем нотки, выдававшие что-то еще. На сей раз усталость.

— Темиров, я в театре, у меня очередные правки. И мы еще не закончили, — решительно сообщила ему Белозёрская, в ответ он лишь рассмеялся:

— Учитывая нынешние пробки, пока я доберусь до Венецианского моста, а оттуда до тебя, ты успеешь закруглиться.

— И зачем тебе добираться до меня?

— Решил побыть галантным — встретить, забрать, подвезти.

— Оставайся собой и езжай домой, — фыркнула Белозёрская. Везло ему на строптивых. Впрочем, ясно. После вчерашнего она не горела желанием оказываться с ним наедине. Шаг вперед, три назад. И все сначала. Месяц этот дурацкий танец танцевали, как маленькие.

— Ди, я серьезно. Сегодня дикий трафик и назревает дождь. Я доставлю тебя до твоего дома и приставать не буду.

— Я воспользуюсь метро, его, вроде бы, не заливает. А ты тоже отпахал. Кстати, как самочувствие?

— Кстати, живой. Кажется, у меня хорошие новости.

— То, о чем ты не хочешь распространяться?

— Сегодня расскажу. Соглашайся.

— Мне тут еще долго.

Она бредила театром. Росла в уверенности, что станет большой актрисой. Закулисье было ей знакомо, она дышала пылью сцены как воздухом, умела смотреть на софиты, не жмурясь. Она шла к своей цели. Должна была быть… а потом все покатилось к чертям. Тем самым, что нашептывали ему одну версию за другой. Жена этого ублюдка что-то устроила, о чем не расскажешь? Компромат, шантаж? Припугнули физической расправой? Или не просто припугнули? Кто-то же над ней поиздевался так, что ей хочется, а она шарахается? Что там могло быть-то? Кто?

Или он зря это все? Обожрался работой? Ничего подобного нет?

И все это действительно просто адаптация книги для постановки?

— Значит, я буду долго ждать под театром, — сообщил Ник.

— Это совершенно бесполезное занятие.

— Торчать там с твоим режиссером — куда полезнее, я так и понял.

В трубке стало тихо. Диана даже дыхание затаила, кажется, от неожиданности. Ник зло выкрутил руль, чтобы доехать до обочины и никого при этом не зацепить. Разозлился на себя сильнее, чем иногда злился на ее молчание. Они не так долго знакомы, чтобы всерьез ему доверять. А он начинает срываться. И это дерьмово.

— Скажи честно, что тебя все еще к нему тянет, — выдал он, остановившись и заглушив мотор.

— Мне от него прививку поставили. Болючую. Рубец уродливый, — почти прошептала она. И стало вдруг ясно, что сейчас она не одна. Возможно, там куча народа. Даже если она вышла, они ждут. Какой же идиот!

— Покажешь? — попытавшись теперь звучать мягче, спросил Ник.

— Это вряд ли.

— Зря. Поцелую, подую, поглажу.

— Театр — это моя невоплотившаяся мечта, понимаешь? — вдруг озвучила она ровно то, что он думал всего минуту назад. — Я к ней теперь только так прикоснуться могу. И хочу, чтобы это было хорошо.

— Рано ставишь на себе крест. Все можно вернуть.

— А возвращать мне не хочется. Я пойду поработаю, ладно?

— Когда будешь дома, напиши, хорошо?

— Хорошо, мамочка.

— Диан!

— Что? — кажется, она и правда куда-то шла. Наверное, возвращалась туда, где ее ждали.

— Не планируй ничего на субботу. Поедем к Берегою на дачу.

— Это который оперативник?

— Ага, Артур.

— Ты не хотел меня светить, помнишь?

— Туре можно. Увидишь его и Танюху — сама поймешь.

Она снова помолчала. О чем-то думала. Залезть бы в эту красивую голову. Увидеть бы… хотя бы тень того, кто или что преграждает ему этот путь.

— Вряд ли, Коль. Я жару не люблю, солнце не люблю, а дачный отдых вообще ненавижу.