17. Тактильная

Вот так вот. Словно бы пригвоздил. Его.

Она и не знала, что настолько тактильная. Даже не догадывалась.

Нет, еще помнилось, что ей в юности нравился секс. И нравилось, когда Матвей ее обнимал или держал за руку. Это бывало очень редко, но ей тогда нравилось. Она была неопытная, зеленая дурочка — но ей нравилось. Вот только она совсем не подозревала, что в прикосновениях растворяться можно. Себя забывать. Едва удерживать контроль над собственным телом, потому что касаний хотелось больше.

Когда Ник, пусть мимолетно или случайно, дотрагивался до нее, она жадничала, ей нужно было еще.

Когда он сказал: «Моя», — она едва не подохла.

Так он определил ее место возле себя, а она отчаянно боялась этого, потому что дальше — только ставить точку… или признаваться. И теперь уже Диана ни в чем не была уверена, как еще несколько недель назад.

Она работала над новой книгой. Много и очень усердно. Детектив бы не потянула, она нисколько не питала иллюзий насчет своего ума, но многое можно было перенять… узнать, уточнить у Ника, и, шутя, Диана называла его своим консультантом. Выходила неплохая стилизация с налетом психологизма, а по сути — все тот же любовный роман. История была послевоенная, в отличие от «Пролива», но все же далеко от сегодняшнего дня. Героя она писала с Темирова, хотя он об этом не знал. Героиня ей пока была непонятна, ее она планировала грохнуть ближе к концу. И не загадывала, к чему в итоге придет, как не загадывала с Ником.

Но не могла не приходить хотя бы несколько раз в неделю в его квартиру, чтобы просто побыть с ним рядом. И покуда он бо́льшую часть времени проводил в полудреме и не особенно был подвижен, чувствовала себя безопасности. Но это время прошло гораздо быстрее, чем она рассчитывала. И тут уж ее саму накрыло.

Домой они добирались в тишине. На празднике его друзей у нее еще хватало сил держаться и вести себя так, будто бы она «Его Диана». Но едва села в машину — вырубилось все. Есть пределы человеческому терпению. И терпела она отнюдь не его. Себя. От себя ей было больно. И страшно.

Ник проявил благоразумие — молчал тоже. Она же где-то под Погребами, когда они ехали вдоль одного из притоков главной реки, который, если выйти, они бы услышали, а в темноте совсем не видно было, вот именно там — сообразила: а ведь он чувствовал, ее чувствовал. Прямо сейчас и, должно быть, намного раньше. Пока она все думала, что успешно его дурачит и он ни о чем не догадывается. И дрожала, как осиновый лист: он подвезет ее к ней или к себе? Что сделает, если она откажется? Где была ее голова, когда она вообще согласилась на эту поездку?

Дождь давно перестал. И можно было смотреть сквозь стекло «форда», как полоска неба насыщенного цвета бордо все еще алеет с запада. Туда и глядела, чтобы только не глядеть на Темирова. И чтобы не взорваться.

А потом, уже на въезде в столицу, Ник взял ее за руку.

И она все свое и все его тело ощутила разом. Как что-то одно, большое и сильное. Вот тогда ее и подбросило.

— Пожалуйста, больше никогда и ни при каких обстоятельствах не ставь меня перед фактом, Темиров. Мне было неприятно.

С ответом он не замешкался. Отреагировал сразу, все так же не глядя, но и не убирая руки:

— Тогда и у меня к тебе просьба: если не нужен, то гони в шею. Я тоже не железный.

— Я шла туда как твой друг.

— Ты сама-то в подобное веришь?

— Я не знаю их. И с тобой у нас ничего не решено, чтобы вот так… мы же дурачились. А теперь куча народу в курсе того, что ты с Белозёрской, все твое ближайшее окружение, ты втягиваешь меня в свою жизнь… а я публичное лицо!

— А я следак из районного управления полиции.

— Я не это имела в виду.

— А что? — он резко повернулся к ней. Свет фар проезжавшей навстречу им машины осветил его щеку и запутался во взъерошенных волосах. И ничего, кроме решимости, Диана в нем больше не видела. — Что я сделал такого, чего бы ты сама не позволила? Чего бы сама не хотела? И не пори чушь про свою публичность. Ты — не твоя мать. Да, крутая, да, в подписчиков куча, но писатели — не актеры, верно?

— Мы с тобой всего несколько раз целовались! — вспыхнула она. — Это ничего не значит!

— Именно поэтому пора переводить наши отношения в другую плоскость.

— Что?

— Черт… сложно будет с тобой.

— Сдавайся и вали. Если что, то это я гоню тебя в шею. Как ты и просил.

Ник сжал челюсти. Она почти слышала, как скрипнули его зубы. Но теперь он снова смотрел на дорогу. Она могла бы сколько угодно всматриваться в его профиль, но совести не хватало. Именно совесть заставила ее отвести взгляд. В конце концов, это она заигралась, а он… мужик как мужик. И теперь ей оставалось, как и Ник, уставиться в лобовое стекло и считать фонари, чтобы успокоиться. Застройка становилась все более густой. Мегаполис раскрывал свою пасть, в трехмиллионном городе затеряться — проще простого, а они жили друг напротив друга. Приехала всего на несколько недель, чтобы встретить именно его и так задержаться.

— Это твой двор, а не мой, — прошипела Диана, когда машина остановилась. Нет, она прекрасно видела, в какой ряд он перестраивается, прекрасно понимала, в какую сторону собирается свернуть и как развернуться. Но молчала. Молчала до тех пор, пока он не повернул ключ, заставив двигатель затихнуть.

— Так и задумано, — ровно ответил Ник. Без капли смеха в голосе. — Вообще-то план был слегка подпоить тебя на шашлыках у Берегоя, чтобы ты хоть немного расслабилась, но все пошло по пизде. Эта их гендер-пати выбила из колеи.

— Так, может, не судьба и лучше бы мы разошлись каждый в свое логово? Все равно не клеится.

— Я тебя люблю.

Она расслышала не сразу. Поняла через пару секунд только. И по-прежнему на него не смотрела, хотя чувствовала теперь его упрямый взгляд на своей щеке.

Сердце удар пропустило, но позволить этим словам войти внутрь, открыть им двери — она не решилась. Наверное, потому ее глупое перепуганное сердце после замирания так больно долбанулось о ребра. Ба-бах. Если она должна переболеть и Темировым, то так тому и быть. В том, что болеть будет нестерпимо, она даже не сомневалась. Лекарство — яд, но яд — лекарство, так? Она не помнила, кто это сказал, но Ник сейчас сказал ей, что любит. От данного недуга вылечиться можно наверняка. Им обоим, сразу.

Все еще не поднимая глаз на Темирова, она повернулась к заднему сидению за сумкой. Точно, как утром, он потянулся к ней за поцелуем. И на сей раз они нашли друг друга губами.

Что было после Диана почти не осознавала. Ее подхватили бесы и несли-несли-несли.

Да, она никогда не подозревала, что настолько тактильна. Ее ладони скользили по его плечам, обтянутым плотным трикотажем футболки. Чувствовали каждую напряженную мышцу под ней. И сжимали ткань в кулачки от того, что мало. Слишком мало.

И точно так сама ловила его касания. Языка — на своих губах. Рук — на своих плечах. Груди — упертой ей в грудь. И ее плавило. Как она выбиралась из машины — сама не понимала. Дыхания смешивались и были шумными. В лифте Ник поставил ее на пол. Так она поняла, что до лифта — нес. Будто она ничего не весила. Да она и не весила. Сейчас она была легче воздуха. Гравитация на нее не распространялась. Улетит ненароком в космическое пространство, вот он и держит.

Он вжимался пахом в ее бедра и снова целовал. Теперь спускаясь твердыми пересушенными губами от лица к шее и так больно царапая кожу. За то, насколько он там, внизу, твердый — она готова была сдохнуть. Или сию секунду опуститься перед ним на колени, расстегнуть ширинку и отсосать прямо в кабине лифта. Ей было плевать, как это выглядит, так сильно хотелось. Но и этого она не могла. Не пускал, удерживал почти навесу, будто зная, как подгибаются у нее колени. И, кажется, тоже задыхался. И ей было жалко его ничуть не меньше, чем саму себя.

Когда зазвенели ключи, она едва не расплакалась.

Сейчас он ее хочет.

Сейчас он еще думает, что хочет. И думает, что любит. Когда их обоих расшибет с размаху, со всей дури, они не захотят даже вспоминать каждый о своей слабости. Она в нем не разочаруется, а он, такой хороший, в себе — наверняка. Как будто бы в чем-то — его вина.

Диана тихонько всхлипнула, и он втолкнул ее в квартиру.

Дверь захлопнулась. Она была вжата в стену. Его пальцы — на пуговицах ее куртки. Расстегивает. Дышит так, будто бы бежал. И сердце его — как тогда, в самом начале ее — словно пропускает удары, а потом так отчаянно, так больно шарашит по ребрам. Это ее и обезоружило.

— Все-таки выпьешь что-нибудь? — не своим голосом предложил он.

— Деревенею?

— Да.

— Страшно.

— Ди…

— У меня девять лет никого не было.

— Блядь, Ди!

— И не будет.

— Ты все еще режиссера любишь?

Она невольно улыбнулась. По щекам слезы текли. Наверное, он чувствует их вкус. Его губы все еще касаются ее лица. Улыбку он должен был ощутить тоже. Она медленно взяла его за руку и направила к своему животу. Заставила скользнуть под куртку, вытащить заправленную футболку. Коснуться голого живота. Там их было немного совсем. Шрамов. Но чувствовались, словно бы огненные брызги, оплавившие живую плоть.

Он не сообразил. Он утробно зарычал и попытался занырнуть под пояс джинсов. Диана вздрогнула от неожиданности и жалобно попросила:

— Ник… пожалуйста… пойдем.

— Куда, блин?

— В комнату. Пойдем… я расскажу.

— Почему ты ревешь? Тебе плохо? Больно?

— Нет.

— Не хочешь? Что, блин, не так?

— Ник…

Теперь вздрогнул он. Его ладонь уже коснулась лобка, оказавшись под тканью белья. И вот теперь, когда пятерня распласталась по коже, понял. Наконец-то понял, что, блин, не так. И изменился в лице. Она вновь улыбнулась, горько и ядовито. Лекарство — яд, но яд — лекарство. Парацельсий. Точно.

И так же хрипло, как он, прошептала:

— Я расскажу. Только отойди, хоть на шаг.

Темиров, как будто бы во сне, пошатываясь, действительно отступил. Ладонь его горела, как если бы Диана ее опалила своей кожей. Глупость, конечно. Не могла. В голове стояла несусветная муть, пожиравшая все — инстинкты, мысли, реакции, даже способность нормально двигаться. Единственное, что он понимал, это что надо как-то заставить себя успокоиться, как угодно. Но не ожидал, что близость этой женщины-девочки так сильно снесет мозг. Она же… она ни черта, кажется, не умеет, неопытная совсем, сама не понимает, как реагировать. А ему как?

Запоздало догоняло: девять лет.

Ебануться.

Девять лет из-за… из-за этого? Что это было вообще?

Он смотрел, как она отлепливается от стены. Как делает шаги по направлению к комнате, включая по пути свет. Наверное, в темноте будет еще хуже. Шел за ней, соблюдая то расстояние, о котором она попросила. И жадно вглядывался. Стройные крепкие ноги. Она не разулась. Идет, как обычно, не плавно — небольшими рывками, переваливаясь и будто пошатываясь. Бедра — просто мечта любого здорового мужика. Джинсы ладно облепили задницу. Сколько он помнил — она всегда в брюках. Один раз, тысячу лет назад, видел ее в юбке, длинной, до щиколоток. Они тогда сидели в «Шу-шу». Что-то бледно-голубое, воздушное, под цвет глаз. И объемный свитер на плечах. И плед, закрывающий ее ступни, когда она сидела на подоконнике. Сейчас лето, июль на дворе — а она всегда в брюках. В заправленных блузках. И так часто в куртках или ветровках.

«Жира мало, мерзну», — отшучивалась обычно Ди, когда он недоумевал насчет ее носочков и свитшотов. Ему отчаянно хотелось ее потискать. У свитшотов ткань плотнее, чем у блузок. Броня.

Сейчас она на ходу сняла куртку и бросила в кресло. Футболка под ней была неряшливо выдернута из джинсов. Но ее это не волновало, несмотря на всю ее обычную педантичность. Напротив. Она закинула руки, ухватилась за края ткани и, не заморачиваясь, стащила через голову.

Ник сглотнул. Первое, что бросилось в глаза — узор на спине. Яркий такой. По пояснице, из-под линии джинсовой ткани вверх устремлялись ветви розового кустарника с несколькими цветками. Цветы уже были раскрашены алым, а сами кусты с листьями — лишь намечены черным контуром. В середине еще не прорисованы. Зато прорисованы бабочки, сидящие на лепестках. Мелкие, крупные, разноцветные. Эти бабочки взвивались стайками и разлетались по всей ее спине — идеальной формы, хорошо проработанной в спортзале. Часть их была скрыта темно-серым спортивным топом, но летели они до самой ее шеи, украшая лопатки и линию позвонков. Одна из них сидела на плече.

Диана замерла посреди его спальной. Ник — в пороге. Ждал, что она что-нибудь скажет. Но она молчала и не поворачивалась. И не двигалась. Пыталась восстановить дыхание, догадался Темиров. Совладать с собой, как и он. Потом движения ее стали резкими. Вжикнула молния ее ширинки. Ди быстро наклонилась, скинула кроссовки, не особенно с ними церемонясь, потом и джинсы, отшвырнув их к кровати по полу. Разогнулась. Осталась стоять, выровняв плечи. В топе, женских боксерах и носках. Любимых своих, вечных своих носках.

Вся нижняя половина ее тела тоже была забита. На ногах, кажется, тату было либо завершено, либо на финальной стадии. Сквозь рисунок нетронутой иглой кожи почти и не пробивалось. Ник шумно выдохнул. Ни черта не понимал.

— Иди сюда, — проговорила она, чуть повернув к нему лицо. Он вдруг подумал: избегает смотреть, потому что боится.

Расстояние между ними Ник преодолел одним шагом, оказался вплотную. И жадно вглядывался в острые позвонки в том месте, где шея переходит в спину. Прикусить хотелось. Вот этот. Выделяющийся. Упрямый и трогательный. Но вместо этого он коснулся подушечками пальцев одной из бабочек. Судя по яркости, тут все было свежим совсем.

Так и есть.

Она располагалась на плотном узелке кожи. Этим узелком был небольшой совсем шрамик. Скорее всего, от ожога. Вдавил глубже. Коснулся другого. Убедился: каждая из этих бабочек на спине — была шрамом. Какие-то были большими, какие-то маленькими… а там, где ветви — когда-то была сплошная рана, которую она рисунком перекрывала.

Господи, а что же тогда там…

Ник ошалело опустил глаза. И теперь понял то, чего не видел на расстоянии, пусть и совсем небольшом. Поясницу прошиб ледяной пот, холод рождался где-то в желудке и расползался по всему телу, всасываясь через слизистую в кровь. Во рту резко пересохло.

Девять лет никого не было. Не подпускала никого. И его тоже гоняла.

Он ведь именно это и понял в тот момент в коридоре, когда влез руками.

— Потрогаешь? — не своим голосом произнесла Диана. И он… чисто механически протянул ладонь к ее пояснице… ниже… еще ниже…

— Твою мать… — выдохнул Ник. В голове был ад. Как осмыслить его?

Но не успел он отдернуться, Диана вдруг сама отстранилась и с нечитаемым выражением на лице повернулась к нему. Несколько секунд смотрела ему в глаза. Без ожиданий, ничего не ища. А потом отошла к кровати. Села на нее с ногами, подтянула колени к подбородку и стащила еще и носки, чтобы совсем ничего не оставалось такого, чем бы его еще можно было добить.

Он снова тупил. Потом разглядел. И рад бы развидеть, но не получится.

Мизинец на левой ноге был ампутирован. И вообще ступни явно пострадали сильнее всего, были деформированы. Это объясняло ее походку. Это все объясняло.

— Мне сделали столько операций… я уже не посчитаю их никогда. Да и смысл… Главное было сохранить опорно-двигательную функцию. У них получилось, я вполне самостоятельна. Живу одна. Но когда-то у меня даже группа инвалидности была. Потом не продлевала.

— Когда уехала.

— Да.

Диана поежилась. Он так и остался стоять дундуком посреди комнаты. Чего угодно ждал, но не этого. И не понимал, что хуже. То, что она пережила, или то, что он подозревал еще недавно.

— Ты могла умереть, — севшим голосом проговорил Темиров. То ли прозрел, то ли спрашивал.

— Думаю, так было бы лучше. Я выпилиться пару раз хотела, смелости не хватило.

Смешинки в ее голосе, ирония, от которой больно ударило уже его, заставили Ника очнуться. Прийти в себя. И осознать, что она сидит полуголая на его кровати. Нет. Голая. Даже более, чем голая. А он в это время — одетый посреди комнаты таращится на нее. И именно поэтому она все это время молчала и избегала.

И именно поэтому «девять лет никого не было».

Такая баба — и никого. Каково это вообще — быть ею, чтобы потом вот так…

Он мотнул головой. Растер лицо ладонью. Прошел к окну, чтобы опустить ролеты. А после приблизился к ней. Сел рядом. И единственное, на что решился вот так сразу — это протянуть руку и перехватить ее ладошку, лежавшую на покрывале. Диана повернулась к нему — на лице тоже был крошечный шрам. Он видел его десятки раз, никогда не обращал на него внимания. Тело человека — всего лишь летопись его жизни. Вот и ее где-то обожгло. Так он всегда считал.

И едва заметная серебристая прядка в ее светло-золотых глянцевых волосах, которую он раньше воспринимал как часть образа, теперь выглядела совсем иначе.

— Расскажи, пожалуйста. Ты обещала, — попросил Ник.

— Ну и зачем тебе? Картинки недостаточно?

— Диан, я и по… поинтереснее картинки видел. Забыла, кем работаю?

Она кивнула. В ресницах затерялись слезы. Ему вдруг так захотелось перетащить ее к себе на колени, обнять всю, как она иногда сама себя. И чтобы эти слезы — ему в плечо. Так было бы лучше всего, да ведь не позволит. И ему еще самому разобраться бы, как на все это реагировать. Хотя, казалось бы, а что может быть яснее?

— Помнишь, я рассказывала, что по молодости лет той еще оторвой была?

— Если ты про историю с режиссером, то такое забудешь.

— Не только это, — усмехнулась она. — Меня избаловали страшно. Говорили, что я даже красивее мамы. А я считала себя еще и гораздо талантливее. Талантливым и красивым можно абсолютно все, знаешь? В те времена я была бы тебе не по зубам.

— Потому что была настолько крутая?

— Нет. Потому что идиотка с самомнением. И я тебе бы тогда даже не понравилась. Мне было только девятнадцать, а образ жизни у меня тогда был так себе. Мои не догадывались даже, как я могла себя вести, я успешно маскировалась. Компания вокруг меня собиралась очень… не очень. Столичная золотая молодежь. Я себя тоже к ним причисляла и слишком многое себе позволяла по этому поводу. Мне казалось, что я все это запросто брошу, если Матвей уйдет от жены ко мне, я даже придумала себе, что из-за него это и делаю, чтобы обратить на себя внимание, но сам понимаешь… затягивало. Я не только прекрасно училась, но еще и бухала, курила дрянь всякую, таскалась ночами по клубам, потом отсыпалась на даче, чтобы мать и отец не видели, а они были слишком заняты оба, чтобы видеть. Только Матвею не изменяла, хотя, уверена, и до этого дошло бы. Хотела, чтобы он ревновал.

— Может, и надо было. Нашла бы нормального мужика, сравнила бы, — поддел ее Темиров, чуть лягнув плечом плечо. Она хохотнула, но смешок закончился коротеньким всхлипом. С минуту ей понадобилось, чтобы забить в себе отчаяние, справиться, как до этого пытался справиться он. Но для него шок, а она с этим всю жизнь.

— Это было осенью. Родители уехали в отпуск, сестра была у бабушки, она часто там торчала. А мы решили закатить вечеринку с друзьями. Угар какой-то был. Не помню, чтобы еще когда-то столько пила. Кто-то приволок порошок. Я тогда первый раз попробовала и, как ты понимаешь, единственный. Потом отец говорил, что соседи просто не успели полицию вызвать, чтобы нас утихомирить. Вернее, вызвали, но получилось, что в итоге те как раз на ЧП подоспели. Если так, то нам даже повезло с тем пожаром. Все дерьмо, что там было, сгорело, никаких следов… понимаешь, мне и рассказывать нечего, потому что я особенно ничего не помню. Сам пожар — помню. И как пыталась оттуда выбежать — тоже. Меня забыли, представляешь? Кроме меня, никто не пострадал. А я… я отключилась у родителей в комнате, может, от дури, может, просто перебухала… и когда все началось, оставалась еще в доме. Пришла в себя — вокруг все в дыму и одеяло горит. И никого… Они пытались потушить, но дом был, в основном, деревянный, как-то быстро полыхнул. В общем, выбиралась я самостоятельно, пока не потеряла сознание, но и тут повезло. Это уже у двери было, та нараспашку. Меня увидели и вытащили на воздух. Говорят, даже пульс не сразу нащупали. Я в реанимации провалялась очень долго. Ожоги третьей и четвертой степени, ожоговая болезнь, термический шок, потом развилась гангрена. Моя шкура знает, что такое некротомия, некрэктомия, кожная пластика. Она пережила это все. Родителей не обнадеживали, шансов было мало, но как-то я выкарабкалась из этого говна. Иногда думаю, может, если бы я хотя бы была не обдолбанная, последствия не такие тяжелые оказались… Еще был ПТСР, какие-то программы реабилитации, психологи, которых находила мама. Когда я сбегала, сказала, что психологи нужны им, а не мне, это они не могут смириться. А я урод и калека. Конец истории.

Диана замолчала. Несмотря на то, что говорила так, будто бы репетировала этот монолог очень давно, явно поймала отходняк. Губа начала подрагивать, и она ее закусила, а потом резко улыбнулась и со вспыхнувшим куражом взглянула на Темирова.

— Ты предлагал выпить, потому что я деревенею. Но, как видишь, этому ничего не поможет. Потому больше я не пью, не курю, не употребляю, хороню бомжей за свой счет. И не сплю с мужиками. Если мне повезет, после смерти канонизируют.

— Ага, жди от них, — пробормотал Темиров, подорвался с кровати и быстро вышел из комнаты. Чтоб еще через минуту вернуться обратно с рюмкой какого-то бренди, найденного в кухонном шкафчике, и куском колбасы в качестве закуски. Сунул ей под нос напиток, морщась от того, как подрагивают пальцы. А когда она вскинула свое лицо, чтобы снизу-вверх впериться в него своим синим, как осень, как океан, как лунный ветер, взглядом, он с нажимом отчеканил:

— Пей давай, Святая Диана. Тебе реально не повредит.

Глаза сверкнули. Он оторваться не мог. Она выхватила из его рук рюмку, выплеснув случайно несколько капель себе на грудь. И зло опрокинула в себя.

— Закусывай, — и перед ее носом теперь было блюдце с колбасой. Она безропотно отправила в рот и предложенную закуску. Сжевала. Он же пялился в это время на то, как капелька коньяка медленно стекает к ложбинке груди. Это зрелище выглядело одновременно соблазнительно и дико, а он, как маньяк, мог думать лишь о том, как слизать эту влажную дорожку. Потом его глаза опустились к женскому животу. Сами. Тот, кажется, был обожжен лишь в паре мест, не очень сильно. Но Ник знал — ниже, на лобке, ожоги несколько серьезнее. Насколько? Никаких волос он там не почувствовал, но хрен знает: луковицы прогорели или какие-то женские процедуры по удалению волосяного покрова.

Блин, да какие, нахрен, процедуры…

И наконец его взгляд соскользнул к ногам. Снова. Пока она говорила, рассказывала, он смотрел на них. Вбирал в себя, примерял к своим рукам и думал о том, что будет, если дотронуться. Больно ли ей? Есть ли места, какие-то точки, где больно? Или там чувствительности больше вообще нет? Может, потому и решилась так забить татухами, что не чувствует? Пальцы зудели, настолько хотелось и настолько же страшно было, что он коснется, а она не почувствует. И ему казалось, что это он пьяный сейчас, потому что дезориентация была схожей.

— У тебя очень красивые татуировки, — наконец Ник отлепил язык от неба и заворочал им.

— Сестра эскиз делала. Она художница.

— Это еще какая-то сестра или все та же?

— У меня одна, Оля.

— Понятно.

Она кивнула. А потом спустила ступни на пол, наклонилась, подхватила джинсы и принялась их встряхивать, включив беззаботность и лучезарную королевскую улыбку.

— Ладно, я погнала. Устала, как собака, надо выспаться, раз ты меня сегодня подорвал так рано. Да и вообще, пора уже мне… Э-э-э! Ты чего! Ник! — ошарашенно и почти возмущенно выкрикнула она, когда он молниеносно выдрал одежду из ее рук и навис над нею.

— Вот и прекрасно, — сдержанно сообщил Темиров. — Потому что я тоже устал и не собираюсь тратить дохрена времени на утешения и уговоры. Оставим до завтра. Ложись спать. Если нужен душ — сама знаешь где. Если нужно белье — моим, надеюсь, не побрезгуешь.

— Ты издеваешься?

— Нет. Но мозг ты мне загрузила по полной программе. Надо переварить.

— Что тут переваривать?! — взвизгнула Диана, вскакивая с места и хватаясь за другой край собственных штанов. — Мне вот только жалости твоей не хватало! Я ненавижу эту вашу жалость! И всепонимание! Тебе же все равно противно смотреть!

— Мне не противно! — проорал он в ответ своим зычным голосом. Соседи, должно быть, восхитились. Плевать. Он тоже много чего слышал. Панелька.

— Врешь!

— Мне — не-про-тив-но! Я люблю тебя! От того, что у тебя жопа в цветочек и с необычным ландшафтом, это никак не изменилось!

— Пройдет! По назначению применять все равно не получится. Ни жопу, ни все остальное.

— Кто тебе эту чушь сказал?

— Сама видела! — рявкнула она. Потом замолчала, прикрыв и рот, и глаза. Заставила себя выдохнуть. И снова посмотрела на него. Осмысленнее, спокойнее: — Сама видела и не раз. Как вот этот ваш взгляд, которым вы смотрите, когда вам интересно трахнуть понравившуюся женщину, сначала становится недоуменным, потом испуганным, а потом еще и брезгливым. Не добивай меня этим, Коль. Я это видела и больше не хочу.

— А может быть, ты не будешь решать за меня? Или пихать мне чужие реакции? Тебе же уже, вроде бы, не девятнадцать, Ди! Что за мазохизм? Ты чего хочешь? Чтоб по верхам? Раз — и все? Это, в конце концов, даже несправедливо — ждать, что меня сразу отпустит. Ты только что сказала мне, что чуть не умерла. Я это и сам вижу. Я… я вижу женщину, которая выкарабкалась из такого дерьма, из которого вообще мало кто выбирается. Которая пережила столько, сколько мало кто переживал. Я — точно не переживал. Дай мне освоиться. И дай мне себя.

— Да зачем?!

— За этим.

Он дернул на себя джинсы так, что она со своим краем не удержала равновесия и по инерции налетела на него. Плюхнулась прямиком ему в грудь. А когда подняла зареванное лицо, то уткнулась в его губы. Сама. Она нашла его губы сама. Он только обнять хотел. А теперь, когда она, плача и доверчиво тычась, прижималась к его рту, он резко перехватил инициативу. Не сомневаясь и не думая о том, что будет потом. Штаны ее снова упали к их ногам. Ник обхватил ее талию и притянул к себе. А после, продолжая вторгаться в горячий и влажный ее рот языком, провел ладонями по коже к пояснице. И ниже. Туда, где под руками бугрилась кожа.

И почти с облегчением осознавая: думал, что будет намного хуже.

Но нет. Жить можно. Весь ужас в ее голове. В этом он и убедился, когда Диана сначала прогнулась, словно бы для того, чтобы ему было удобнее, подстраиваясь под его руки. А потом неожиданно обмякла. И перестала двигаться. И оторвалась от него.

— Я так устала… — растерянно и немного по-детски сказала она.

— Ну я же правда рано тебя разбудил. Ложись.

— А ты?

— И я. Только ополоснусь. Полдня у мангала под дождем. Ты же не сбежишь? Или я утащу с собой твою одежду.

— Я попытаюсь не убежать, — пообещала она.

А он постарался, чтобы его улыбка выглядела ласковой.

Потом, стоя под душем и чувствуя, как прохладные струи сбегают по телу, ловил флэшбэки. Вот она — в свете фонаря и проблесковых маячков в тоненьком пиджаке, когда он сперва подумал, что это подросток. Потом — в том голубом и воздушном… на подоконнике и под пледом. Красивая настолько, что у него сжималось сердце, что он не знал, как слова выговаривать. Потом, еще позднее — в ее же квартире. Она кормила его ужином, он — поил ее кофе. И она была настолько домашней, что он впервые поверил, что она состоит из плоти и крови, как все живые люди вокруг.

И самый главный день. У Музалёва-младшего в квартире.

Тогда, когда понял, что она настоящая. Не притворяется. И еще понял, что пропал и не знает, как быть. Когда вот такое — и есть настоящее, а не все то, с чем он жил раньше, то как быть дальше?

И разве хоть что-нибудь сможет это перечеркнуть? Если что-нибудь сможет, то грош ему цена, получается. Вот только сегодня он знает, что любит ее, и, кажется, теперь еще сильнее. Нет, Ник не до конца еще со всем разобрался, не все пазлы сложил. Не понимал, что теперь его ждет, не понимал, как ее приручить, не понимал, многих практических вещей.

Но когда, выйдя из душа и не одеваясь, нырял к ней под простыню в кромешной темноте и прижался всем своим холодным и влажным телом к ее — дрожащему от страха, он понимал главное: она красивая, живая и настоящая. От пережитого не скурвившаяся, а ставшая лучше. И под этой опаленной когда-то давно кожей течет кровь. И под этими ребрами — бьется сердце. А боксеры… наверняка пропитались смазкой. Завел он ее все же неслабо.

— Что ты делаешь? — всполошенно прошептала Диана.

— Знакомлюсь с тобой, — так же тихо ответил он. И продолжил оглаживать ее грудь, живот, бедра, пока она наконец не расслабилась. А потом резко перекатил на себя. И наконец коснулся языком того места на ее груди, куда попали брызги коньяка. В самой ложбинке. От чего Диана почти по-животному застонала.