19. Не о чем курить

— Колеса, походу, были шипованные.

— Это патрульным теперь останавливать всех, у кого тачки с шипованными шинами?

— Это я так… мысли вслух.

— А… ну умничай. Ты протокол кончил? Пойду еще русалку[7] гляну.

— Берегой!

— Мих, отвали.

— Да стой, говорю. Пошли покурим.

— Не о чем курить.

— Это Ника касается.

Артур застыл на месте.

Не повезло ему. Попал в СОГ с Мишей Пирусом. Живи теперь с этим… сутки. А тут еще и смена выпала — врагу не пожелаешь. Только вернулся — опять собирайся. Под занавес еще и утопленника из реки в парке выловили со следами насильственной смерти. Теперь вот Пирус тут ходит, корчит из себя лейтенанта Коломбо, а он сам думает только о том, как бы поскорее домой вырваться.

Повернулся к Иванычу и мрачно выдал:

— А что сам к нему не подойдешь?

— А он меня слушать будет?

Не будет. Это Тура знал наверняка. Еще Берегой прекрасно знал, что Пирус после всего просто так бы за ним не гонялся. И просто так не заговорил бы о Темирове. Нихрена не любопытство это было, но страх что-нибудь упустить. Что-нибудь проворонить. Потому, когда русалку уже паковали в труповозку, Тура сам вынул пачку сигарет из кармана и предложил Мише. Какое-то время у них еще было.

— Что там у тебя? — без обиняков спросил он, едва они оказались немного в стороне от снующего туда-сюда народа.

— Спазм сфинктера прямой кишки.

— Охуенно. По поводу?

— Якович вчера после обеда нагрянул на работу. Пробыл часа два, потом ему позвонили — свалил. Назад так и не вернулся. Уверен, его Русаков на ковер вызывал.

— Это проблемы Галдыря, нет?

— Берегой, ты ж не дебил и не романтик. Ты и сам понимаешь, что это проблемы Темирова. Ты ему как-то… намекни, что ли, чтобы затаился и ближайшие несколько суток ходил оглядывался. Тебя хоть послушает.

— Да? — взвился Артур. — С чего вдруг? Так и передать? По информации Мишки, нашего полковника к себе Русаков вызывал!

— Да хотя бы! — на полтона повысил голос Пирус. — Не сегодня — завтра будет ордер на задержание Русаковского сынка. Я вообще слышал, что до конца дня может быть. Жареным запахло, чуешь? Они по-любому будут убирать всех, кто причастен, чтобы этот подонок не загремел или чтобы все замять.

— А лихо ты переобуваешься.

— Иди нахрен! Я в это нарочно влез, что ли? Думаешь, хотелось? Сидишь, никого не трогаешь, а потом к тебе лично приводят этого гребаного Русакова. Вот, мол, наш самый перспективный, результативный, смену себе готовим. Да манал я с депутатами заедаться! Они все равно в шоколаде будут по итогу, а я без работы и с волчьим билетом? Он попросил меня предупредить, если появятся обстоятельства по делу его невестки, пришлось пообещать.

— И потому ты продал ему Темирова.

— Да не продавал! Я должен был что-то сделать, ясно? Чтоб отстали. А Нику тогда ничего не грозило. Ну рожу помять — не жизнь же испортить. Ему всерьез ничего не угрожало, если б он просто заткнулся и бросил дурить. Но нет, Темиров же самый умный у нас, самый упертый. Думает, что всех переиграл. А на деле — всем дорогу перешел на красный свет. Теперь сметут нахрен молоковозом, тут к бабке не ходи.

— Да с чего ты взял? Он со своими проблемами всегда сам справлялся. И с этой справится.

— У него справлялка обломится, Тура. Ты Галдыря не видел, а я видел, когда он тут шарился. Бледный, как смерть. Рожа — будто черта увидел. Ты часто слышал, чтоб он посреди отпуска на работу срывался? Нику надо затаиться, слышишь? Пусть на отгулы валит, за свой счет берет, увольняется, на больничный идет. Да что угодно, лишь бы подальше. Если с ним что-то сделают, то это уже навсегда будет, а не как в прошлый раз.

Тура медленно затянулся. Зажмурился, пытаясь хоть немного расслабиться и прояснить голову. Нихрена не прояснялась. Тяжелая смена, еще и этот тут со своими откровениями.

— Нормально так тебя совесть разобрала, — проворчал он.

— Да какая, к черту, совесть? Темиров — мой лучший друг. Но вы с ним оба как две арматурины, особенно он в последнее время, а я жить спокойно хочу.

— Тогда чего в органы пошел?

— Того что. Так поговоришь с ним?

— Поговорю. Но ты бы сам, Миш. Вот все, что мне сказал, — ему бы. Арматурина — не арматурина, но он же тоже не дурак. Понял бы. Как вы вообще в одном кабинете сидите?

— Делаем вид, будто он ничего не знает. Все равно он больше мне доверять не будет, то и смысл.

— Ну да… друга ты проебал по ходу.

Пирус не ответил. Да и что на такое ответишь? Констатация очевидного. А почему сам Берегой ему в тот момент поверил — загадка та еще. Верить Михе было глупостью. Но ведь и Артур тем самым органом, что и Миха, чуял: все катится к черту. Неужели же Ник не чуял? Как земля раскалена и как небо затягивается решеткой, за которую не пробиться. И как все меньше воздуха, чтобы дышать.

Темирова посчастливилось встретить, когда еще семи не было. Тот труси́л, по его же словам, «на свиданку с Умрихиным». Значит, заступал на дежурство. Эк их развели-то ловко по разным сменам. Нарочно? Случайно? Тура ждал, домой не уходил, знал, что тянуться этот маразм будет долго — с начальственными разглагольствованиями и, особенно, экзаменовкой — вечно так, но что поделать. А когда Ник выбрался из загребущих лап подполковника, наткнулся на Берегоя и быстро ему кивнул: пошли, мол. Свалили, как обычно, на лестницу. Курили. Тура говорил. Ник слушал. И все больше морщился. Про Миху реально не хотелось — и без того радовался, что тот дежурил накануне, а ему сегодня. И в кабинет не спешил, пока сосед манатки не соберет и не свалит. А потом будет отсыпаться, и никакого Пируса раньше пятницы не увидит. Ему бы самому продержаться эти чертовы сутки.

— Я, по-твоему, идиот, Тур? — резюмировал он все, что наговорил Берегой. Несколько минут переваривал информацию, которая вряд ли имела хоть какую-то ценность. И без нее все ясно. Эта ясность так и витала между стен отделения… и везде, куда бы ни пошел.

— Чушь не пори! — мрачно рыкнул Берегой. — Не маленький, чтоб в сказки верить.

— Я помню. Закопают.

— И что собираешься по этому поводу предпринять?

— Я? Я собираюсь посадить Русакова. И я его посажу.

Артур долго и витиевато выругался. А когда закончил, Ник добавил:

— Возможно, уже сейчас его берут.

— Откуда это известно?!

— Прокурор меня не меняет. Я остаюсь. Потому никто никакого отказника оформлять[8] не будет уже. В течение ближайших семидесяти двух часов станет ясно, закроют его на время следствия или нет.

— Ты камикадзе. И тихушник.

— Тур, давай откровенно. Тебе это надо? Вот прям щас?

— А ты меня не береги. Сам не вывезешь.

— Это Танька твоя без тебя не вывезет. А у меня все в порядке, потому в братскую могилу раньше времени не суйся[9].

Последнее Ник, конечно, преувеличил. Но думать об этом не хотелось. Отодвигал куда подальше. Да, его работа — собачья, чего уж скрывать, его работа — притча во языцех всей его многочисленной иногородней родни, забывшей, как он выглядит. Его работа — это отсутствие постоянных отношений и неумение их строить. Да и нежелание. Потому что высасывала все силы, энергии не оставалось. Может, встреть он кого-то лет десять назад, как Пирус или, тем более, Артур, то все было бы иначе. Может, не играй Марианна в свои тупые игры еще когда была замужем, а он был моложе, что-то бы и выгорело с ней. Но к своему возрасту Ник подошел согласно штатному расписанию и ни разу не вляпался настолько, чтобы отвечать за кого-то, кроме себя. А сейчас у него появилась Ди.

Его Ди.

Которая не высасывала силы, а как будто бы наоборот — восполняла их, давала вдохновение двигаться, сама двигала его.

И он не знал, куда все это запихивать, идя наугад и надеясь пропетлять в этом замесе. Потому что Диана — это ведь тоже та точка, на которую могут надавить. У каждого есть, и у него появилась. Самая болезненная.

К обеду его вызвали в прокуратуру. Там он проторчал почти до конца дня. Умрихин чуть не грохнул, но вариантов не было, пришлось им крутиться самим. Ближе к вечеру Ник вернулся с чувством выполненного долга и глубокого удовлетворения и встретил в коридоре подполковника, который только качнул подбородком: ну чё, мол?

А Ник, улыбаясь одними глазами, коротко кивнул.

— Завтра? — уточнил Умрихин.

— Заседание в 11. Я успеваю.

— А поработать ты не успеваешь? Вторая группа сегодня затрахалась, с вашим дознавателем каши ж не сваришь.

— Я за Гавриленко сколько работал, когда он болел?

— Кыш, я сказал!

— Бегу-бегу.

И понеслася.

Впрочем, в эту смену везло. Особо не дергали. К вечеру народ так и вовсе расползся дрыхнуть кто где. У него же было время разобраться с заброшенными журналами. И думать. Думать. О прошедших трех ночах и о прошедших трех утрах, подаривших ему понимание, что кем бы он ни был, какой бы ни была его жизнь до — в действительности только на глубине и только на высоте живешь. Жизнь вообще отмеривается ими. Изломами, эйфориями, взлетами и погружениями в те сферы, о которых не мыслил даже. Это именно то, что будешь помнить когда-то потом. Не рутину. Не возню за погоны. Не карабканье. Не быстрый перепих с подвернувшейся бабой, чтобы выплеснуть накопившуюся муть. Он будет помнить это. Эти дни, когда выбрался за рамки своей обычной жизни, казавшейся до этого утонувшей в заторах столичной улицы. Он как будто бы просто бросил машину у обочины и вышел на воздух. И услышал вдруг, как птицы поют, как ветер шумит. Как из чьего-то окна орет любимая песня. И совершенно ошалел от этого.

И точно так же шалела Диана. По ней было видно. От этого делалось больно. Даже думать о ней было больно. Ни один человек никогда не напишет такой книги, в которой хоть что-то подобное будет отражено. Просто слов не подберет. Ник и сам не мог квалифицировать… хотя бы название подобрать тому, что чувствовал, глядя на нее, плавящуюся под ним. Бездна какая-то.

Но безднами тоже запомнится жизнь. Он вот на океане не был никогда. Извержения вулкана не видел. Про каких-то животных — только в книжках читал. И ничего примечательного вокруг никогда не происходило. А теперь произошла Диана. У него произошла Диана.

Ее имя вырывалось вместе с дыханием и было созвучно ему. Ее имя и было его дыханием: Ди-а-на.

Диана позвонила почти в одиннадцать вечера, когда он уже сам думал ее набрать. Это была их четвертая ночь — и первая в его дежурстве — с тех пор, как они оба приняли каждый свое решение, чтобы вдруг оказаться вместе. И увидев ее имя, высветившееся на экране мобильного, он легко и открыто улыбнулся: она же первый раз сама ему позвонила. Самый первый. Оказывается, королевы так могут. Кто им указ?

— Целый день я была хорошей девочкой. Не дергала тебя по чем зря, не навязывалась, — пропела она в трубку с невозможными смешинками в голосе, отчего уголки его собственный губ немедленно поползли вверх. Теперь к ней вернулась легкость, которая исчезала по мере того, как он наступал весь последний месяц. Он скучал по этой ее легкости и умению посмеяться. Слава богу, разобрались.

— И правильно делала, у меня бы не было времени возиться с тобой, а ты бы обижалась, — довольно произнес Ник в ответ.

— … но к вечеру меня несколько отпустило, потому сейчас я торчу под твоим отделением и думаю его штурмом брать.

Вдох-выдох.

— Позволь узнать, по какому поводу штурм намечается?

— Там мой мужчина. Я соскучилась. Без поцелуя на ночь не засну.

Вдох-выдох.

— Я сейчас выйду к тебе и объясню, что такое «не навязываться».

— Лучше пригласи к себе.

Вдох-выдох. Его или ее. У нее дыхание тоже сбоит. Он слышит.

— Ты что-то говорила, что типа публичное лицо и инфлюенсерка? Было? Не?

— А ты говорил, что не будешь меня светить, и познакомил с друзьями.

Господи боже. Королева сорвалась, и похрен, что дорожку не постелили.

— Диан, серьезно, у меня ситуация, когда я даже за предков в их деревне переживаю, а тут целая ты.

— Ну так придумай что-нибудь. Ты же умный. А я вообще по делу. Сейчас расскажу. Еще у меня с собой ужин.

— Сама стряпала?

— Нет, какая-то тайская лапша. Ты как?

— Похрен. Сожру все, что предложишь.

И он не только о тайской лапше.

Через проходную вести — вообще ни разу не вариант. Ну какая, к чету, проходная? Ведь не соврал же ей. И говорил об этом не единожды: с Турой познакомиться было можно, но чтобы еще кто-то знал — сейчас категорически нельзя. Пока для всех вокруг он один, близкие могут хотя бы дышать спокойно и через нос. С этой точки зрения и его разрыв с Осмоловской был целесообразен, даже если бы не было никакой Дианы.

А уж его-то ситуации…

Занесло так занесло. На таком крутом вираже, что чудом все еще шея цела. У нее.

Он думал буквально секунду. Да что тут думать?

Пока тихо, надо пользоваться.

Ник выскочил из кабинета, запер его на один оборот и прошел небольшое расстояние по узкому коридору к курилке, которой служила им всем тут тупо лестница к запасному выходу. Решетчатая дверь между первым и вторым этажами была закрыта на замок, но где ключ лежит — только ленивый не знал. На своем месте в пожарном шкафу, конечно. Где ж еще-то?

Через полминуты Ник уже выскочил на улицу, оглянулся по сторонам и торопливо обогнул здание, чтобы увидеть одинокую тоненькую фигурку — то ли девушки, то ли подростка. А ведь помнилось еще, как в их первую встречу не сразу врубился, что перед ним взрослая женщина. Сейчас его умница стояла чуть поодаль, недалеко от небольшой аллеи с каштанами, чтобы не торчать прямо у высокого крыльца у всех на виду, хоть и ночью. Втыкала в телефон, который держала одной рукой, в то время как другой обхватила увесистый бумажный пакет. И выглядела страшно занятой. И страшно трогательной. Снова в юбке, длинной в пол, едва открывающей носки кроссовок, но, черт подери, как же это предусмотрительно с ее стороны. Темиров разве что не облизнулся.

— Вкусно пахнет, — сообщил он ей, едва она подняла глаза, заслышав его шаги.

— Надеюсь, понравится.

Да разве ж могло быть хоть что-то, что ему бы в ней не понравилось? После всей той откровенности, после души нараспашку, нутра наизнанку, открытости, в которой он самого себя увидел таким, каким никогда не знал. Эта весна и это лето изменили его жизнь навсегда. Жаль, что в тот вечер Темиров еще даже не представлял, до какой степени. А впрочем, все равно бы не притормозил и не свернул. Не смог бы. И потому с разгона в бетонную стену.

Они целовались сначала на улице. Потом — на лестнице, по которой он ее вел, прислушиваясь, чтобы никто не выперся курить на ступеньки. Вот там, где решетка, она сама зажала его, пока он возился с замком. И ее губы, ее язык порхали по его коже, отчего он шалел и ржал: они как подростки, которые друг до друга никогда не лизались. Потом крались по коридору, освещенному тусклым светом, до их с Пирусом кабинета, в котором он на ночь остался один. Отпер, втолкнул в него Ди. И выдохнул.

— Если ко мне кто-то сунется, прячешься под стол, ясно? — рассмеялся Ник наконец, когда она уже деловито расставляла на его рабочем столе приборы, салфетки и контейнеры, неделикатно отодвигая в стороны бумаги и клавиатуру.

— Мне там может понравиться, — приподняла она бровь. — Есть кое-что под столом, что я бы с тобой попробовала.

— Не провоцируй.

— Буду. Мне нравится.

— Провоцировать или ставить эксперименты под столом?

На секунду она замерла и быстро глянула на Темирова. Отошла чуть в сторону под его любопытствующим взглядом. А после выпалила:

— У меня был и такой опыт, сам понимаешь когда. Но я не имела этого в виду.

— А я не имел в виду того, о чем ты сейчас подумала. И мой опыт уж точно больше твоего. И разнообразнее. Потому давай договариваться на берегу: не надо за меня делать выводы, ладно? А я за тебя не буду.

— Зря ты сейчас это сказал, — усмехнулась Диана. — Ревновать начну.

— Не начнешь. Потому что ты тоже умная.

— Как хорошо, что мы оба умные.

— Да, повезло. А себе чего ужин не брала?

— А ты на часы смотрел? Ночь!

— То есть я буду жрать, а ты смотреть?

— Могу составить тебе компанию своим присутствием. А когда ты утолишь голод, будешь утолять мой. У тебя тут кофемашины нет?

— Ага, есть. И персональный бариста. Вон чайник, — Ник кивнул. — Вон чашка. И никакого кофе. Чай пить будешь, верну тебе твой же аргумент: ночь потому что!

— Она будет очень длинной. Все равно спать не собираешься.

— А у меня служба. То, что я влюбился, этого не отменяет.

— Образцовый какой, есть иди! — хмыкнула Диана, окончив со столом, а сама прошла к чайнику, открыла, обнаружила, что вода там еще теплая, и улыбнулась — значит, быстрее закипит. Клацнула кнопкой и завозилась с чайными пакетиками, найденными там же. Что-то было щемяще уютное в том, что происходило, даже в этой несвоевременности ее прихода и некоторой его запретности, и они оба это чувствовали. Темиров тоже расплылся, но, как Диана и просила, сел на свое место и осмотрел, чего она ему приволокла. Забота — это же много, да?

— Вообще-то про «под стол» я пошутил, — сообщил он ей. — Вон дверь, толкни. Если что, туда запихаем тебя.

— Это кладовка? — приподняла она бровь.

— Нет.

— Встроенный шкаф?

— Нет.

— Вход в Нарнию?

— Открывай уже, — с полным ртом велел Темиров.

— Офигеть! — Диана скрылась с его глаз в подсобке, и ее голос несколько глуше доносился из-за тонкой перегородки, которой та была отделена. — Вот это хоромы!

Ник рассмеялся. Подсобкой они с Мишкой пользовались как складом отработанных доков с пометкой «разобрать потом» и заодно берлогой, где можно было ноги вытянуть на допотопном диване, который приволокли из комиссионки. Тот помещался тютелька в тютельку от одной стенки до другой, разобрать его было невозможно ввиду недостатка площади. Но как спальное место во время дежурства — канало за милую душу. Еще был небольшой столик и настольная лампа. Ну, это чтобы искать среди бумажного барахла нужное. Само барахло складировалось на высоченный стеллаж до самого потолка, стоявший у противоположной стены. К нему прислонили видавшие виды веник и совок. На батарее — тряпка для обуви. Вот и вся Нарния.

— Когда нас с Михой сюда поселили, — проговорил Ник, — мы почти одновременно пришли… ну короче, ценность этого помещения была определена моментально. И применение ему даже не обсуждалось. При старых хозяевах там какой-то хлам лежал, но мы это… разгребли и облагородили.

— Куркули!

— Формально это казенная собственность. Но вообще-то ты угадала. Меня Тура куркулем часто зовет. Умею я как-то вокруг себя организовывать все.

— А диван жестковат! — скрипнули пружины.

— Он еще и немного продавлен.

— И много девчонок у вас тут сиживало, что аж продавили?

— Ты — первая.

— Не заливай!

— Ок. У меня — первая! За Пируса не поручусь.

— Коля, хорош врать!

— Напомню еще раз: я тут работаю!

— Ну а как же девочки из патрульной службы?

— Ты не путай, это по другому адресу, — заржал Ник, чтобы уже через секунду ему стало не до смеха. И не потому, что он подавился лапшой. Нет. Просто из подсобки вылетел клочок кружева и приземлился на пол кабинета. Ник завис, глядя на него. Дошло не сразу. Но когда дошло…

Жар прихлынул к лицу. Он отодвинул в сторону тарелку.

— Диан!

Тишина.

Сглотнул. Поднялся. Прошел к центру кабинета, чувствуя под ногами странную легкость, будто в одиночку выдул пузырь портвейна. Наклонился и подхватил. А после поднял глаза. Диана сидела на диване, призывно глядя на него в упор, не моргая и не отрывая от него густых, потемневших в тусклом освещении глаз.

— Что ты творишь?

— Решила пометить.

— Территорию?

— Тебя.

Что-то его свернуло. Ох, как свернуло. Он и так ее, теперь стал подавно. На лице и груди, на руках и шее — кожа была шелковистой. Под юбкой — другой. Узловатой, плотной. Губами — шелк. Руками — эти узлы. А в голове набатом: что они творят? Ну что же они творят?

Четырех дней было достаточно, чтобы определиться и разложить на молекулы свои ощущения. Отталкивали ли его ее шрамы? Нет! Оттолкнули бы, будь это любая другая женщина? Возможно. Но штука в том, что это была именно она. И именно ее он хотел до умопомрачения. И с ней не имело значения, чем и как ее покалечило. Все равно как размер ноги, форма груди или стрии на животе женщины, которую любишь. Он до звезд перед глазами хотел именно ее со всем ее высокомерием, смехом и отчаянностью. Потому что любил — за высокомерие, смех и отчаянность, составившие ее портрет.

Совпадало все: там, где она мягкая, — он твердый, там, где она сильная, — его ранит, там, где она сходит с ума, — он удерживает на грани. И все еще боясь причинить ей, такой неопытной, боль, он встречал от нее лишь бесшабашность и желание до самого дна нырнуть, до самого края дойти. Да. Там, где он был осторожен, она была смелой. Там, где она была робкой, — он был настойчив. Когда она зажималась — он разматывал ее настолько, что сам удивлялся ее оголенности. А она и пугалась, и хотела всего этого так сильно, что оголенным чувствовал себя он. Все эти четыре упоительных дня.

И прямо сейчас, целуя ее на этом диване, извивающуюся и трущуюся об него, с задранным до бедер подолом, Ник едва помнил, кто он, где он, зачем он. Это она все помнила. И провоцировала, откровенно насаживаясь на его пальцы, пока не зашлась в оргазме, от которого сама же и потерялась. И заставила его включить голову.

— Ди, Ди, Ди… тише… мы ж на работе, Ди…

— Прости. Прости, я просто за день соскучилась.

И ни черта не останавливалась, проникая в самое его нутро своим хриплым шепотом. Он бы слушал его и слушал. Он бы жил в нем, если бы мог.

— Сумасшедшая… Тихо. Я ж не железный, а! Лучше расскажи мне что-нибудь. Расскажи про свой Этрета.

— Этрета? Там… там скалы вдоль берега. Плоско, почти как стол, и обрывы… скалистые, белые. Был когда-нибудь на Атлеше?

— Нет. Где это?

— Где снимали «Человека-амфибию» и «Пиратов ХХ века». Там похожие белые скалы… только в Этрета климат другой… и море другое. И воздух… и… все другое. Я так люблю это место, если бы ты только знал…

— Не уезжай.

— Не получится.

В его груди что-то пребольно дернулось. В ее эхом отозвалось. Он почти услышал.

— Мне все равно придется. Надо же забрать зимнее пальто. Оно у меня любимое.

Ник сначала зажмурился, а после раскрыл глаза и чуть отстранился, заглянув ей в лицо. Оно казалось ему самым красивым на земле с первого дня, что они встретились. Но сейчас он подумал, что даже будь она и вполовину не так красива — все равно бы была для него самой. Потому что полюбил.

— Ты серьезно? — его голос совсем сел.

— Ты обещал мне незабываемый декабрь, ведь так? Вот и покажешь.

— Диан…

— Я хочу свой декабрь! — капризно надула она губы. И он не выдержал — расхохотался снова, так, как всегда с ней. И больше ни с кем.

— Для этого не надо возвращаться… ну, почта на что?

Диана хихикнула вслед за ним и уткнулась в его плечо. Они полулежали на узком диване. Он все еще нависал над ней. Хорошо как. И все равно, что ей действительно лучше бы уехать. Целее будет.

По мере того, как стук сердца успокаивался, прочищались понемногу и мысли. И потому ничуть не удивило, когда вскоре раздался ее спокойный голос:

— Ты помнишь, что я по делу?

— А мы разве твое дело не сделали?

— Не подтрунивай — ночь длинная. Я правда соскучилась. И у меня правда есть идея, но нужна твоя помощь. Раз уж ты в органах.

— Мне бояться?

— Нет. Мне для книги нужен материал. Ну вот плохо у меня с фантазией, когда речь о детективе, не так мозги работают…. Мне бы какие-то настоящие… настоящие преступления, истории какие-то. Обещаю все переделывать, чтобы никто не пострадал, это даже больше для вдохновения нужно!

— Диан, вообще-то, помнится, ты пишешь про свою Францию и про середину прошлого века. Я правильно помню?

Она торжественно кивнула.

— Ну и при чем тут наши дебилы?

— А ты думаешь, что дебилы где-то в цивилизованном мире отличаются? Мне же не нужны детали и тонкости, законодательная база тоже, это я отдельно изучу. Мне только подыскать… ну пару-тройку поджогов, убийств, ограблений. Описания реальных случаев. А я адаптирую.

— Детский сад!

— Я просто активная. У нас в семье все активные! Олька, вон, радиотелефонистом в пожарной части работала, а теперь в походы людей в горах водит.

— Это которая рисует?

— А еще кукол делает. Фарфоровых. У нас очень сложные гены.

«А уж какие сложные гены будут у наших детей», — этого Темиров сказать не успел. Даже подумать не успел. Но в воздухе оно загудело. И было прервано Дианкиной репликой:

— Так ты мне поможешь? Ну пожа-а-алуйста!

— Ты мне предлагаешь сводить тебя в архив, что ли?

— Ну да! Тем более, что я никому не помешаю. Только подберу что-то, отфоткаю и все поставлю как было.

— Диан, ночь, архивариуса нет, да и вообще… ну это ж тебе не игрушки.

— Но ведь можно что-то придумать, м-м?

— Ты сумасшедшая!

— И тебе это не кажется отталкивающим.

— Даже заводит, — Ник помолчал. Усмехнулся. Приподнялся, отстраняясь от нее совсем. Сел на диване, а откуда-то из-под задницы вынул клочок кружева — ее трусики. Рассмеялся. И глубокомысленно выдал: — Оденься. Голой шастать по отделению точно не лучшая твоя идея.

— Ура!

— Я за ключом сгоняю на вахту, пока тут посиди. Потом отведу. Но быстро. Я на месте должен быть.

— Я на твое время не претендую! Сама разберусь! — подняла она руки. А он сунул в ее ладошку белье.

— А на что претендуешь?

— Просто побыть рядом.

Ник сглотнул. Торопливо поцеловал ее в губы, подхватился, одернул китель и свалил.

Отсутствовал он недолго. Переговоры на проходной быстро достигли цели. Соврал, что по делу надо. Пообещал, что никому, никогда, могила, и ключ отдаст до конца смены, без вариантов. А когда вернулся обратно, Белозёрская была уже готова.

Архив располагался в подвальном помещении. И спуститься туда тоже можно было по запасной лестнице, что Темирова вполне устраивало. Ну не хотел он ее подставлять, чтобы кто-то вообще в курсе был ее существования. По крайней мере, до тех пор, пока не появится хоть какая-то ясность с Русаковыми.

Вдоль стеллажей Диана пробежалась довольно шустро. Все было распределено по годам. Ник вместе с ней наскоро прошерстил несколько папок, всунул ей то, что с его точки зрения могло ее заинтересовать. А она все дальше углублялась, пока не дошла до того года, когда с ней случилось несчастье. Там и замерла на несколько минут. Темиров, должно быть, понимал, почему. Но никак не хотел этого комментировать. Старался даже не смотреть, делать вид, что не замечает. Сам он в тот год только начинал, был на подъеме по всем статьям, а у нее все оборвалось. Она все еще не переболела. Возможно, она всегда будет замирать возле предметов или людей, которые напомнят ей хоть тенью своей о тех событиях. И ему ничего не остается, кроме как воспринимать такое ее поведение как норму. У каждого человека своя норма, в конце концов. И у каждого человека свое увечье.

Он краем глаза наблюдал за тем, как она переставляет папки. И что-то даже выдергивает, раскрывает. И бледнеет, бледнеет, бледнеет. Пока наконец не справляется с собой. Ник почти физически ощутил этот момент, когда справилась. Она повернулась к нему, глянула своим обычным спокойным взглядом и, как обычная спокойная Диана, проговорила:

— Думаю, хватит. Я у тебя в подсобке переберу, ладно? Потом на место поставим.

— Конечно. Еще попадешься тут. Мне спокойнее, чтобы у меня.

Она закивала, кажется, весьма довольная и собою, и им. А после выпорхнула из помещения в коридор, оставив Темирова тащить за собой папки.

Тихо было везде, как на тихом часе в младшей группе пионерского лагеря — после спартакиады задрыхли даже самые отъявленные нарушители спокойствия. Они проскользнули в логово Темирова никем не замеченными. Он расположил ее в своей подсобке, снабдил собственной огромной чашкой чаю и печеньем. И от того, и от другого она по-королевски отказалась, раскладывая вокруг себя дела. Он усмехнулся этой занятости, отбросил в сторону несколько картонок, и едва присел рядом на освобожденное для себя пространство под ее смешок, как покой закончился. Насовсем.

— Темиров! Товарищ майор! — дверь громыхнула. Ди даже подпрыгнула. Он же вскочил с места и высунулся из подсобки.

— Ночь-полно́чь, чего орешь?

— Простите, разбудил?

— Не без этого, — проворчал он, затворяя за собой комнатушку. Парень весь в кабинет не сунулся, только наполовину. Голова тут, тело в коридоре, в дверную ручку вцепился. Глядя на эту несколько неестественную позу, разомлевший и слегка пьяный от присутствия в каморке любимой женщины, Ник едва не заржал.

— Так чего надо, Саш?

— Наши притон накрыли, типа бордель, тут недалеко. Неравнодушные граждане вызвали наряд полиции, а там вечеринка в разгаре. Девочек привезли, смотреть будете, а?

— А то! Буду, конечно! Много?

— В количестве восьми душ. Только у нас в допросной лампочка перегорела, пока не нашли другую. Я их к вам, а?

— Валяй, тут романтичнее, — расхохотался Ник. — Только по одной, меня на всех сразу не хватит.

— Хватит, — заявила ему Ди, едва голова хлопца скрылась в коридоре и хлопнула дверь, а Темиров вернулся в подсобку за поцелуем. — Ты вон какой здоровый. На тебе пахать и пахать.

— Сиди тут мышью, ага? Заодно послушаешь, вдруг для твоей книжки пригодится, — рассмеялся Ник, наклоняясь к дивану и притягивая ее к себе. Губы чаем пахнут. Теплые. Все-таки пьет.

— А начнут с самой красивой?

— Откуда я знаю? Может, по алфавиту.

— Никогда в жизни не видела жриц любви. Только служительниц Мельпомены.

— Не умничай, а.

— А ты работай. И я поработаю. У меня образовалась гора интересного.

— Ладно. Пока я не закончу, выходить нельзя, поняла.

— То не умничай, то за дуру держишь?

— Заявиться сюда посреди ночи, чтобы пробраться в архив. Ну ты точно сумасшедшая.

— И свожу тебя с ума.

— И сводишь меня с ума.

Темиров легко разогнулся и развернулся, чтобы уйти к себе.

— Ник! — задорно, даже несколько по-хулигански прозвучало за спиной.

— У?

— А диктофон включить можно?

— Вот даже не вздумай!

Диана едва не взвизгнула, когда он резко на нее налетел, но в эту секунду дверь в кабинет снова грохнула. И оторвала их друг от друга на несколько часов. Потом оказалось, что на месяцы. Потом месяцы затянулись, растягиваясь в годы. Темиров работал. Работала и Белозерская. Каждый — о своем. Каждый на себя. И тонкая, почти фанерная стенка между ними. Он протоколы составлял, она протоколы читала. Тихонечко, почти замирая на каждом слове и росчерках подписей, пока у него было шумно и даже задорно. Пардон, задиристо. Настолько, что неясно, он их допрашивает, или они из него соки пьют. Одна так вообще разбуянилась, сначала весьма вульгарно намекала, что готова за секс договориться, будто бы ее писечка чего-то стоит. Потом закатила ему скандал. Пришлось немного жестить. Позже, правда, полегче стало, но на общем состоянии это не сказалось.

Когда на часах было почти пять, он отправил на выход очередную девчонку, перепуганную и зареванную, и объявил перекур.

— Саш, двадцать минут мне дай, дух перевести, заманали, сил нет, — устало проговорил он, когда подчиненный выводил задержанную. Парень пробормотал что-то соглашающееся и свалил. А Ник не расслышал путем, что. На несколько секунд замер на стуле. Из подсобки не доносилось ни шороха. Ты погляди, какая послушная разумная девочка.

А уже в следующее мгновение девочка вышла сама, с вещами. Медленно, но привычными ему рывками приблизилась к его столу, внимательно глядя в его лицо нечитаемым взглядом. Он тогда его не просек, этого взгляда. Только с улыбкой спросил:

— Наигралась?

— Наигралась, — ответила она после короткой паузы.

— Мне еще тут долго.

— Это я поняла. Я домой поеду. Устала. Документы оставила там. Ты же сам занесешь, как время будет?

Вид у нее и правда был не очень. Это до него дошло. Бледная, даже какая-то зеленая. Только глаза как будто отдельной жизнью живут. Отложилось в сознании и вызвало беспокойство. Так странно — беспокоиться о ком-то еще.

— Только такси вызови, да? И сразу спать ложись.

— Ну, первый троллейбус ждать не буду, долговато, — ухмыльнулась Диана.

— Тогда пошли, выведу.

— Я сама выйду, я видела, где ключ.

— А на место его кто положит? Пошли!

Ник встал с кресла, размял затекшую шею, вытянулся во весь свой рост и потянулся к ней за объятием. Но Ди как-то вывернулась и выдала совершенно безжизненным, уставшим голосом:

— Не надо. Увлечемся, опять кто-то зайдет, опять сидеть…

— Ну на диване закемаришь.

— У тебя слишком шумно.

— Обиделась, что ли? Из-за той дуры?

— Нет. Дура она, а не я.

— У меня работа.

— Да. Теперь я знаю, какая у тебя работа, — она помолчала, продолжая глядеть то ли на него, то ли сквозь. А после коротко и быстро добавила: — Но потом будет слишком людно, чтобы валить огородами.

Звучало убедительно. Она вообще часто бывала права.

На выходе замешкалась у жестяной банки, продолжавшей висеть. «На хлебушек». Коротко рассмеялась и под его взглядом запустила руку в сумку, нащупывая в ней мелочь. После та звонко звякнула о дно. У него едва не взорвался мозг от мерзкого звука.

Потом он все-таки зажал Диану на лестничной клетке. Долго целовал, тогда как она стояла, привалившись к решетке и часто дышала, давая ему свои губы и позволяя разбрасывать руки по телу. А когда он оторвался, прошептала:

— Не звони мне хотя бы до вечера, ладно?

— Я планировал завалиться к тебе отсыпаться!

— Нет. Сегодня неудобно, после обеда несколько встреч.

— И с Половчиком?

— У меня тоже работа, да?

Ник замер. Голова соображала к этому часу слабо. Ее, видимо, тоже. Не может же она не понимать, что его бесит это ее общение с бывшим. Впрочем, ссориться из-за этого, тем более, здесь и сейчас, точно не лучшее решение проблемы. Потому он запихал вертевшееся на языке поглубже. И выдал короткое слово:

— Туше.

Она удовлетворенно кивнула. И, ничего не говоря, ушла, сбежав вниз по лестнице, не оглядываясь и оставляя его по другую сторону решетки от себя. А он, глядя ей вслед, впускал в себя осознание того, что Диана — человек, который, выходя из помещения, никогда не закрывает за собой дверь. Ей это даже в голову не приходит. Всегда найдется кто-то из свиты, кто это сделает. Королеве запариваться подобным незачем. Может, поэтому дверь между нею и Ником — все еще нараспашку. И только сквозняк гоняет ее туда-сюда, не захлопывая.