20. Нужно прислушиваться к знакам
Захлопнуть дверь не вышло. В тот день у нее многое не получалось. Нужно прислушиваться к знакам, а она в свои девятнадцать лет еще не умела. Зря. С утра фен сгорел, укладку доделать не успела, такси угодило в пробку, опоздала в институт, Матвей на глаза не попадался, она уже и расписание его изучила, и на кафедру заглянула, и думала дождаться после занятий. А в довесок — не захлопнулась эта чертова дверь. Только и успела, что взвизгнуть с перепугу, когда ее пребольно ухватили за локоть, а потом натурально вцепились в прядь волос на затылке. Ирина была сильная, как лошадь. Вырваться не получалось, да и, откровенно говоря, ее тогда словно парализовало от неожиданности. И от жути, да. Было что-то жуткое в том, что происходило. И обжигающе болезненное. Из глаз брызнули слезы, а среди всего, очень многого и очень разнообразного, что ей говорила на ухо Ира, в памяти отпечаталось только:
«Оглядывайся, девочка. Ходи и оглядывайся».
«Вы мне угрожаете?»
«Ну ты же, вроде как, мужа у меня уводишь. Принимай последствия».
«Я вас не боюсь! И Матвею скажу!»
Потом ее голова как-то оказалась в рукомойнике, а на затылок полилась горячая вода. Еще через секунду Ирина ее отпустила.
«Ну скажи, я ведь тоже не боюсь», — прошипела жена Половчика. И по этому змеиному шипению было ясно, что она в бешенстве. Диана, отфыркиваясь, сползла на пол и подняла на нее глаза. Видела ее второй раз. В первый — издалека, из окна аудитории — прошлой весной. Эта тварь топталась возле машины Матвея под институтом, тот выскочил к ней, открыл ей дверцу, помогая сесть, а она по-хозяйски его поцеловала, на что тот отреагировал каким-то очень привычным для них обоих, интимным жестом — проведя ладонью по ее лицу. Ее макушка скрылась в салоне, и Диана возненавидела ее люто. Просто за то, что она существует. Это чувство пробрало ее до самых костей, испугав: как же это она может так ненавидеть? Но и ненависть Диана уложила в себе среди прочей мути: пожалеет эту дуру потом, когда Половчик от нее уйдет. Сейчас — придави ее каменной плитой так, что грудную клетку проломит и кровь ртом пойдет — Диана сплясала бы на этой плите, добивая. Вот только под раковиной ползает именно она сейчас. И подрагивает от звуков голоса этой твари, имеющей на ее Матвея полное право.
Несколько минут назад они столкнулись на лестнице. Диана шла с кафедры, не найдя Половчика. Ирина ее засекла, прилипла взглядом, подалась вперед. И как-то враз стало ясно: все она знает. И пришла именно к ней. А Диана не собиралась выяснять отношения с законной женой, находясь в статусе любовницы. Это не ее проблема. Это Матвей должен решать. И потому, понадеявшись, что на людях Ирина ничего делать не станет, Диана резко развернулась и ломанулась куда-то в гущу снующего туда-сюда народа.
Думала оторвалась.
Думала, переждет в туалете.
А потом эта тварь свалит к мужу и устроит концерт ему. Ему, а не ей. Пусть он полюбуется, и если повезет, то Ирина в итоге все сделает своими руками.
Не повезло. Диана хлопнула дверью, но та распахнулась обратно. И они оказались один на один друг с другом — больше никого. Ди — мокрая, ошпаренная, на полу. И эта… над ней, и разве что пар из носа не валит. Хуже не придумаешь.
«Матвей меня любит! — выкрикнула Белозёрская, пытаясь храбриться и едва ли понимая, насколько по-детски звучат ее слова. — Ему хорошо со мной! Со мной, а не с вами!»
«Да? А что ж он тогда к тебе не уходит? В общем, запомни, девочка. Или оставляешь мою семью в покое, или завтра ручек-ножек не досчитаешься, поняла?»
После чего, не дождавшись ответа, вылетела из сортира, оставив Диану обтекать.
Она отчетливо помнила, как дрожали ее руки, которыми она вынимала из сумки салфетки — чтобы промокнуть лицо. Как с трудом нащупала пудреницу. Как раскрыла ее, да так и замерла на месте, страшными глазами глядя на себя. На скуле отчетливо алело небольшое пятно, грозящее превратиться в синяк через несколько минут — она зацепилась за кран над рукомойником, когда эта тварь ее окунала под струю горячей воды. Диана всхлипнула и разревелась. Нет, не от боли. Боли она в тот момент почти не ощущала. Она в те времена вообще мало что знала про боль. Ей было жалко себя. Себя, такую умницу, красавицу, такую влюбленную… И так несправедливо раз за разом унижаемую. Захотела бы — получила бы любого. А ей нужен только Матвей.
Ненормальность собственных чувств она к тому времени еще не осознавала. Зависимость от этих отношений, разрушавших именно ее, — тоже. Зависимость эта была и физической, и моральной. И такой силы, что Диана едва справлялась с ощущением своей вторичности, своей никчемности, своей неполноценности без этого человека. А остановить себя не могла — не понимала, для чего это нужно. Нужду ощущала лишь в Матвее. Любые осознания, любые понимания — придут позже. Там, на полу туалета, она только и способна была, что себя жалеть. И ненавидеть его стерву-жену. И его — за то, что не защитил.
В коридоре раздался шум, приводя ее в себя. Ди едва ли не содрогнулась от страха, что ее заметят тут в таком виде. Подскочила с пола и метнулась в кабинку. А спрятавшись, сделала то, что сделала — навела на лицо фронтальную камеру телефона, сняла сэлфи. И еще через секунду отправила Половчику.
«Твоя жена про нас знает. Она избила меня и угрожала».
И замерла в ожидании.
Он не отвечал. По крайней мере, не сразу.
Диана успела более-менее привести себя в порядок. Промокнуть салфетками лицо и волосы, причесаться, стереть размазавшуюся тушь под глазами, спрятать под тоналкой скулу. Выглядела по-прежнему будто мокрая ободранная кошка, но, по крайней мене, не так пугающе. Дождалась, не выходя из туалета, начала следующей пары, чтобы хотя бы опустели коридоры. А после выскользнула сама, чтобы вызвать такси и уехать на дачу. Еще не хватало, чтобы всю эту картину маслом узрела мелкая Олька или домработница. Родителей дома, скорее всего, как обычно, нет. Но и этих довольно. Стыдно как…
Уже когда села в машину, Половчик подал признаки жизни — не почтил ответной СМС-кой, а с барского плеча перезвонил. Он не поверил тогда ни единому ее слову. Сказал, что у нее слишком живое воображение и свой артистизм ей лучше поберечь для сцены. Еще сказал, что Ира, если бы что-то знала, высказывала бы ему — его жена ни за что не сдержалась бы и уж точно дома бы не молчала. И снова, в который раз, напомнил то, что говорил в конце августа: ей надо забыть о том, что было между ними, ей надо найти себе парня своего возраста, и все случившееся было ошибкой.
«Ты ошибаешься с завидной регулярностью, любимый», — прохрипела она тогда в ответ и бросила трубку. Они оба знали, что она права. Он скучал по ней. Доказано эмпирическим методом: на летних каникулах они ведь могли совсем не видеться, если бы он не хотел ее. Но он, черт подери, хотел. Встречались они регулярно. И не только по ее инициативе. Несколько раз он звонил ей сам и говорил ей то, что она желала в ту пору слышать — что хочет ее, сучку, просто до одури.
Она и была сучкой в те месяцы.
Неумной, бестолковой сучкой, жившей инстинктами. И не умевшей понять, что пока она строит планы, ее просто пользует человек, которому она доверяет. И манипулирует каждым ее шагом, самоутверждаясь за ее счет.
Интересно, если бы не тот звонок, если бы не то ее сообщение — побежал бы он перестраховываться к следователю?
Сегодняшняя Диана втянула носом утренний прохладный воздух, пропахший свежей травой и едва-едва растворившимся в синеве рассветом, и надела темные очки. Нагрянувший день застал ее на Пейзажке. Золото яркого солнца облизало панораму ее собственного вечного, тысячелетнего города и оставило на нем свой след — этой удивительной дымки, от которой становилось словно еще светлее. Как молоко парует, да.
Она попросту сидела на траве и в совершенном одиночестве — в парке в это время ни души, разве что какой-нибудь ЗОЖник трусцой пробежит или собачник со своей зверюгой с философской отрешенностью протопает. Но покоя ее никто не нарушал. А она босыми ногами и ладонями опиралась на землю и ощущала каждый камешек, каждую пылинку, каждый стебелек или листочек. И даже не думала терять этого ощущения от отрезвляющей мысли: чувствительность отдельных участков на ступнях утрачена. Ощущала. Точка.
Это было ее собственное место силы. С самой юности. С той поры, когда она впервые услышала от бабушки, Леонилы Арсентьевны, что тут в древности располагался княжий двор. Иногда ей казалось, она словно бы осязает эти разломы в литосферных плитах, из которых льется свет — яркий, громкий, оглушающий, ослепляющий. И только он подзаряжает ее раз за разом, когда пойти ей больше некуда. Тут город — словно бы под ногами, на этой горке, сколько хватает глаз. И как же сильно она его любит, несмотря ни на что. Несмотря на все ее прошлое. Несмотря на все его прошлое.
Сейчас ей подумалось: они никогда не бывали в этом месте с Матвеем. Их свидания были скорее о том, чтобы побыстрее потрахаться и разбежаться. Но как бы она хотела посидеть тут с Темировым. Хоть раз. Его на этой траве она могла представить себе. Даже мотивы его были бы схожи с ее. Матвея она не понимала до конца никогда раньше. А сейчас слишком сильно, до прозрачности. И потому нет, не с ним.
Конечно, он не воспринял всерьез ее слов насчет угроз Ирины. Да и сама Диана, признаться, не чувствовала ни грамма опасности. Все, что ее занимало, это то, что в ту проклятую осень он всерьез вознамерился положить конец их отношениям, и ее такой исход не устраивал. А что занимало Иру — ни один из них даже предположить не мог. До Матвея было не достучаться. А если бы у нее получилось — его жена была бы последним, о чем они оба говорили бы, если бы дошло до разговоров. Впрочем, и тогда, и сегодня Диана была уверена — Ирина Половчик не собиралась ее убивать. В том доме было слишком много народу, да и вокруг соседей полно, чтобы она на такое решилась. Шансов подохнуть не было ни у кого, если бы не роковая случайность. Какой бы чокнутой ни была его жена — едва ли она думала, что выйдет из ее отчаянного, безумного поступка.
Напугать.
Она хотела ее напугать. Вряд ли что-то большее.
Ведь если Диана мечтала сплясать на каменной плите, придавившей грудь соперницы, то что должна была чувствовать та, узнав, что в итоге случилось с домом. И с Дианой.
Ребята потом вспоминали, что был запах бензина. Да она и сама готова была поклясться — был. Еще сразу, когда во двор вошли. Потом выяснили, что это отцов старый «гелендваген» в гараже дал течь, он и воняет на всю фазенду. Да и забили, пусть Надёжкин разбирается — им было весело до самого конца. А после Диана еще некоторое время даже не вспоминала ничего. Она вообще долго ничего не помнила, потому что находилась между жизнью и смертью. И лишь разглядев сочащиеся страхом и жалостью глаза Матвея, когда они увиделись впервые после пожара, она резко вспомнила. И все поняла окончательно. Навсегда.
Тогда, до купы с его женой, она возненавидела и его. Еще позднее — весь мир. И наконец, саму себя. Потому что однажды, много месяцев спустя, она осознала: каждый человек расплачивается за свой и только за свой поступок. Не за чужую, а за единственную черную и мутную субстанцию внутри себя. А в ней той субстанции было довольно, через край выплескивалась. До потери светлой стороны, которая определяет лицо каждого человека.
Так каким же было ее лицо, если она специально, нарочно, чтобы побесить, за несколько дней до пожара выложила на своей странице в популярной в те времена соцсети фотографию с Матвеем. Ничего хоть сколько-нибудь компрометирующего — там, и кроме них двоих, людей хватало. Шла читка, она подошла к нему, наблюдавшему за сценой, пока была не задействована, подружка щелкнула. Ничего такого — кто не знал об их отношениях, тот и не догадался бы. Но для ревнующей женщины, которая, к тому же, в курсе, — вполне достаточно. Диана дернула тигрицу за усы, не подумав о последствиях. Вернее, последствия получились не те, на которые она рассчитывала.
Планировалось что-то вроде дерзкого «не боюсь я твоих угроз», а получилось — шагнула в огонь сама. Все в своей жизни она в итоге делала сама. И глупости, и подлости, и немногие добрые поступки, которыми ей было стыдно гордиться после всего.
А все лишь потому, что однажды, сентябрьским утром, она заняла парковочное место, считавшееся местом Матвея, и влюбилась в него до смерти, когда они столкнулись носом к носу.
Теперь на часах было около семи июльского утра спустя тысячу лет, сюда она добралась на такси. Села в салон и вместо того, чтобы ждать, пока довезут до дома, срывающимся от невыплаканных слез голосом спросила: «А можно поменять место назначения?»
Можно. Отчего ж нельзя?
Она сама не знала, сколько просидела на этой траве, глядя в силуэт города. Сначала было прохладно, теперь уже теплее. Она пыталась свободно и ровно дышать. И никак не могла понять: как же так? Как так? Почему? Разве еще не расплатилась за все? Разве еще что-то осталось, что отбирать?
Потом мир начал наполняться звуками. Они приходили извне и теребили, теребили ее. До невыносимости. Уши зажать, остаться в беззвучии. Но Диана продолжала сидеть, держа спину ровно. Пока не звякнуло что-то в груди, заставляя всхлипнуть и взяться за телефон.
Трубка валялась тут же, на земле, сбоку от нее. Она взяла ее в руки, влезла в галерею и поднесла последний снимок к глазам. Довольно четкий текст — читай, зачитывайся. Ты же не выучила еще его наизусть, да? Когда бы успела…
Протокол осмотра места происшествия, связанного с пожаром.
Осмотр начат 30 октября такого-то года в 23:05. Окончен 31 октября в 6:15.
Следователь следственного отдела при управлении полиции лейтенант Темиров Н.И., получив в 22:15 поступившее в дежурную часть от диспетчера пожарной части… сообщение о пожаре… прибыл на территорию и в присутствии понятых…
Первый.
Второй.
… составил настоящий протокол.
Перед началом осмотра перечисленным лицам разъяснено их право присутствовать … и делать заявления, подлежащие занесению в протокол…
Осмотр проводился в темное время суток при сильном юго-восточном ветре, температура воздуха +15 градусов.
Осмотром установлено…
Диана в изнеможении прикрыла глаза и отбросила от себя трубку едва ли не как гадюку. Сдержалась. Хотелось завалиться спиной на землю и колотить по ней кулаками. Хотелось, чтоб ей бетонную плиту на грудь — и пусть бы кто-нибудь станцевал, пусть. До хруста костей. Может, физическая боль перекроет… так было когда-то… перебило на какое-то время, а потом оказалось, что то, что внутри, все это время гноилось под кожей, и в итоге она осталась инвалидом не только снаружи, но и там, с изнанки. Ведь столько лет считала, что не может… не способна больше ничего так остро чувствовать, как то, что осталось в прошлом.
Теперь это прошлое — восстало в полный рост. Смеется, глядя ей в лицо. И доводит до ужаса. Потому что именно сейчас она словно проснулась, расцвела и наполнилась нежностью, благодарностью, верой — а значит, уязвима, как никогда. Чернота ее прошлого словно этого и ждала. Выгадывала, когда Ди оживет.
Диана подтянула ткань юбки, обнажая свои ноги и подставляя их солнцу. Несколько минут молча смотрела на них, а после и правда откинулась на спину и теперь, зажмурившись, уже смотрела в небо.
Она не нарочно выдернула эту папку. Год — да. Все остальное — боже упаси. Ирина не нарочно ее чуть не грохнула, а она — не нарочно нашла дело, касавшееся пожара на их собственной даче. Она просто открывала титульные страницы и читала. Эта папка — про пожар. Ей — подходило. И что, что год тот же? И что, что дачный массив тот же — а какой еще, если он относился к их району на левом берегу, прямо под Южным мостом? Она даже даты не сразу сопоставила. Уже потом, когда Ник ушел заниматься своими хлопотами, а она углубилась в чтение, начало доходить. А в итоге и вовсе припечатало, когда внимательно перечитала. Раз, другой и даже третий. Не только год, но и число, и месяц совпали. Номер участка — Ди помнила смутно. А вот понятые — их соседи. Фамилии она узнала.
Потом прострелило в виске, когда вчиталась в имя следователя. Девять лет назад, значит, Николай Ильич Темиров был лейтенантом. И в полнейшем шоке она раз за разом пересматривала предложенные в папке документы. Раз за разом.
Надо отдать должное. Дело было тоненьким совсем. Да и чего сильно расходиться, когда никаких подозрений ни у кого не было? Протокол с места пожара, несколько протоколов допросов — соседей и ее гостей, заключение пожарно-технической экспертизы — очаг и время возникновения, несоблюдение правил пожарной безопасности, кто-то тупо покурил возле «гелендвагена», тот рванул, пламя очень быстро перекинулось на дом. Хохотать с этого бреда можно было до колик. Потому что когда знаешь точно, все это хитросплетение канцеляризмов не просто теряет смысл, оно превращается в абсурд. «Гелик» рванул и все живы. Смешно.
И какое счастье, что живы все.
Диана никогда не спрашивала, как Матвей это устроил, что все смолчали. Теперь, кажется, знала. «На хлебушек» — значилось на консервной банке, подвешенной на шнурок у входа в кабинет майора Темирова. Интересно, хлебом не подавился?
Как такое возможно, чтобы именно он? Как такое может быть, чтобы именно сейчас?
Значит, не только она изнутри гноилась. Он тоже. Он тоже прогнивший насквозь. А она что-то там себе придумала, что теперь только к свету…
Шок еще не прошел, и она искренно надеялась, что какое-то время он будет ее держать. Надеяться на что-то другое не выходило, потому что когда отпустит, она с ума сойдет. Еще как! Всенепременно!
Но прямо сейчас она даже злости испытывать не могла. Одно только непонимание. И неверие, чего уж там. Неверие, потому что, может быть, она все же ошибалась?!
Тут ее словно бы кипятком ошпарило. Ди подорвалась с земли, села рывком и схватила снова свой телефон. Открыла мессенджер, в котором переписывалась с театральными, и зашла в чат с Половчиком. Он был крайне немногословен. Кое-что изредка по работе. Кое-что — и того реже — в виде поздравлений. Писать ей он начал не так давно. Незадолго до своего визита под Новый год. Тогда они договорились о той проклятой встрече, когда она в очередной раз убедилась, что ничего хорошего с ней уже не случится.
Черт.
Ну черт!
Матвей ведь его даже не узнал, хотя они виделись на пороге ее квартиры! И Ник Половчика тоже! И если бы хоть кто-то вспомнил — это было бы понятно сразу, наверняка! А они не помнили, ни тот, ни другой. Ну это ж бред, это ж невозможно. С кем еще Матвей мог договориться? А он договорился, он часто повторял, что должен был Ире. Нельзя было ее оставлять вот так.
Ирина Половчик была старше мужа лет на десять, кажется. Она была красива, следила за собой, чтобы, не дай бог, никто не заметил между ними разницы, на всех мероприятиях мелькала возле мужа, и они не скрывали нежности друг к другу. Еще поговаривали, что в жизни, при ближайшем рассмотрении, она была склонна к истерикам, но этого ни подтвердить, ни опровергнуть — Диана лично с ней знакома не была, а с мамой заговаривать не смела. Но главное, Ира была дочерью маститого режиссера из тех, кто уровня национального достояния достиг при жизни. Детей в их с Ирой браке не родилось. Может, поэтому Диана в те времена не особенно испытывала угрызений совести. Те догнали ее много позже, когда Белозёрскую в базовых настройках слизало пламенем. А в восемнадцать-девятнадцать лет Ди была уверена: не стоит их брак ничего и ничего Матвею давно уже не дает, ни в плане чувств, ни в плане карьеры. Ирина Половчик — слишком старая для такого мужчины. Нет, она просто старая. Это Диана ему и ребенка родит, и в работе они друг другу пригодятся со временем. Ди ведь талантливая. Даже талантливее Владиславы Белозёрской.
«Бесталанная мажорка, не умеющая сложить себе цену, которой просто повезло», — однажды, в самом начале, сказал ей Матвей прямым текстом и будничным тоном. Другие преподаватели ее хвалили, мамины многочисленные знакомые ею восхищались, а этот… зацепил своим неверием в нее, и ей немедленно захотелось доказать ему обратное. Разозлил до невозможности. И заставил едва ли не в рот себе заглядывать, будто бы она выпрашивала похвалу или одобрение. Впрочем, ее талант однажды и Матвей признал. Это был самый счастливый день. В конце первого курса, когда они ставили первое действие Squat Шевре, польку-нелегалку она сыграла от души. Единственный по-настоящему звездный час в ее жизни. И их роман с Матвеем был в самом разгаре. Такой… синусоидный. Из холода в жар. Те еще качели, которые просто сводили ее с ума.
Господи.
Она не хочет назад. Не хочет, не хочет, не хочет назад, во все то дерьмо!
Так за что же ей это? Чтобы опять себя ненавидеть?
Она ведь так старалась…
Старалась быть лучше, быть человеком.
Диана всхлипнула и зло развернула окошко набора сообщений.
«Нам надо встретиться и поговорить. Это срочно».
Вот так. Без приветствия, без ничего. В начале восьмого утра и в самую суть.
Надо отдать Матвею должное и сегодня — ответил он на сей раз почти моментально, а не как девять лет назад, когда ей угрожали. Диане и нескольких минут ждать не пришлось. Она лишь, устало передвигая ноги, плелась прочь с Пейзажки, нужно было нырнуть во дворы, чтобы выйти с другой стороны, на спуск. По ту сторону квартала было небольшое кафе, которое вряд ли уже открылось, но терраса там была доступна всегда, можно присесть, подождать. Домой она не могла сейчас. Оставаться одной ей было страшно — она не знала, что именно может сделать в этом своем состоянии, но пальцы покалывало от желания совершить хоть что-то, чего уже не исправить.
И где среди всего этого Ник? Где? Часть настоящего или один из осколков прошлого? Но ведь самое страшное, что и будущего быть не может, если… если только…
— Привет. Мы можем позавтракать вместе. Мне в театр к одиннадцати, потому… выбирай, где удобно, — коротко и не спрашивая, что случилось, отозвался Половчик. Да. У него обычно с чуткостью проблем не было. В том, что касалось ответственности за женщин, которых он считал своими, Матвей был образцовым мужчиной. Беда случалась, когда интересы этих женщин совпадали, и сами женщины оказывались взаимоисключаемыми.
Тогда он исключил ее. Выключил. И никакое сидение под палатой этого не исправит. Виноваты были оба, а расплатилась только она. Черт, да все за ее счет!
— Возле театра был ресторан татарской кухни, он еще открыт?
— Да, на месте.
— Я бы выпила там кофе.
— Хороший выбор. Я всегда там…
Он не договорил. Она бросила трубку, не в силах слушать его бархатистый голос. Сегодня еще наслушается. Быстро набила в мессенджере, что спустилась в метро и связь заглючила. И что будет на месте ближе к десяти. А после этого неспешным шагом двинулась вверх по улице, по брусчатке, на Владимирскую. Идти тут от силы полчаса. Что она будет делать? Ну что она будет делать, как ей с ума не сойти от осознания происходящего?
Диана, словно во сне, бродила родными улицами и остановиться хоть где-то себе не позволяла. Ей казалось: замрешь — и больше ни шагу не сделаешь. И потому толкала себя — вперед и вперед, десятый круг наматывая вокруг центра. Все вокруг цвело, все вокруг просыпа́лось и начинало жужжать, будто улей — точно как она еще только вчера. Но сегодня их ритмы с Городом не совпадали. Она слишком медленная для подобных скоростей. Она сутки на ногах и неизвестно, спать ли ей сегодня. Сможет ли.
Она сдалась, когда недоразумения, именуемые у людей конечностями, горели огнем — там, где изуродованные подошвы ступней раз за разом касались стелек кроссовок. И почти до открытия ресторана торчала в сквере поблизости. А когда двери распахнулись, шмыгнула внутрь — первым посетителем. И наконец заказала кофе — себе и Половчику сразу. Там тысячу лет варили на песке. Она знала когда-то. Забыла. Все забыла. И почему надо помнить, и саму себя.
Матвей явился спустя еще несколько минут, и увидев его, она подумала, что он своей внешности уделяет внимания больше, чем сама Ди — а она времени на физиономию тратила немало. Впрочем, торговля лицом была частью его работы. И когда-то раньше могла быть частью ее, не просто же так они оба умели нести себя… она до сих пор от этой привычки не избавилась. А может быть, это врожденное.
Половчик, заметив Диану, махнул ей с порога, сказал два слова хостес, кивнул в ее сторону и прошел к столику. Сел. Все эти секунды, с равнодушной неумолимостью отмеривавшие их встречу, она не спускала с него взгляда. А едва он открыл рот, чтобы что-то сказать, перебила даже его намерение:
— Сейчас принесут кофе. Я не займу много твоего времени. И прости, что так рано.
— Не дури. Я был бы не против, если тобой было занято все мое время.
— Не интересует.
— Помню. Но чужим людям в семь утра сообщений не пишут.
— Пишут и в пять… если, например, война. Или кто-то умер.
— Я думал, у нас с тобой мир, — мягко улыбнулся ей Половчик, и она подумала, что девятнадцатилетняя идиотка вцепилась бы ему в морду… или выплеснула бы кофе в эту самую морду, будь тот на столе. Хорошо, что кофе еще нет. Хорошо, что ей уже не девятнадцать. И хорошо, что она ничего этого больше не хочет, почти не трогает. Трогает совсем другое.
Они научились с ним мирно сосуществовать в рамках работы. Виделись чаще, чем она бы того желала, но раз уж не укатила, как планировала еще весной, то делать нечего. Минимизировать общение удавалось с переменным успехом. Но Матвей не нарывался, хотя и пытался ухаживать — этого разве что слепой не заметил бы. Только все это время, оказывается, ей было не до того. Все это время был Ник. Она это только сейчас поняла. Он не позволил ей начать увязать — уже не в любви, а в ненависти. Наташка права — клин клином вышибают.
— Значит, кто-то умер… — медленно сказала Диана.
В ответ Матвей помолчал, приглядывался к ней повнимательнее, и, похоже, картинка ставила в тупик. Хотел что-то сказать, но подошла официантка. Принесла им их кофе и спросила, готовы ли делать заказ. Диана отказалась, есть ей по-прежнему не хотелось, а Половчик что-то небрежно уточнил. Белозёрская не слушала, в ушах назойливо шумели собственные мысли.
— Что случилось, Ди? — пробился к ней его голос. Тряхнула головой, подняла глаза на него. — Ты сама не своя. И выглядишь…
— Дерьмово. Я знаю, я не спала.
— Кошмары вернулись?
— Откуда ты знаешь про кошмары?
— Твоя мать как-то упоминала.
— Вы с ней настолько близки, что она откровенничает с тобой?
— Не то чтобы… Первые пару лет я периодически справлялся через нее о тебе. Раз уж они меня все равно в больнице видели и частично догадались.
— Тогда она решила, что ты по мне сохнешь, и потому по сей день ест мой мозг… Какой же бред, господи… Почему каждый раз, когда ты появляешься рядом, все становится с ног на голову?
— Потому что я сохну по тебе, и ты тоже переворачиваешь мой мир. Судьба у нас такая.
— Не хочу. И не буду. Кошмары не возвращались, я просто работала, и у меня сбиты биоритмы, — Диана перевела дыхание и потянулась к своей чашке. Если продолжать в том же духе, то Матвей будет цепляться к каждому ее слову. Тоже обычный, обыкновенный мужик — не плохой и не хороший. Утверждающий свою значимость и ценность за счет других. Но трусом его не назовешь — как может, так и живет. Жену отмазал, у любовницы под палатой сидел. Какие-то угрызения совести испытывал. Может быть, даже верил, что любил ее. Может быть, даже любил. Всего одно лишнее слово — а какая разница. Разница в целую веру.
Она улыбнулась и проговорила четко и спокойно — в лоб:
— Кто тебе помог тогда ее отмазать? С кем ты договаривался?
— Чего? — опешил Половчик.
— Я спрашиваю, кому ты тогда заплатил? Или через кого?
Он резко побледнел и откинулся на спинку диванчика, застеленного багровым тканым ковром с замысловатым восточным орнаментом. На фоне насыщенного колера лицо его с сошедшими красками стало бесцветным. Но она почему-то обратила внимание на руки. Ладонь у чашки безвольно упала на стол.
— Диана… это ворошить…
— Не стоит? — усмехнулась она. — Матвей Анатольевич, я тогда не ворошила, а сейчас мне надо. Не бойся, ничего я уже не сделаю, никуда эту инфу не понесу. Просто мне нужно знать.
— Если я никогда прямо не отрицал, это еще не значит, что что-то было.
— Не разыгрывай комедию, пожалуйста. Десять лет назад ты ее пожалел. Меня тоже пожалел, но мне здоровье не вернешь, а ей реально грозила беда… Я тебя даже понимаю, видишь? Этот твой поступок я всегда понимала, с самого начала, и вовсе не осуждаю. Но сейчас мне просто нужна фамилия.
— Да зачем тебе?!
Диана облизнула губы, продолжая буравить его взглядом. Как же она устала от него. И от себя.
— Я пишу новую книгу. Это прекрасная отмазка для любого бзика… Мой консультант рассказал похожий случай, хочу сопоставить. Сам понимаешь, работать с человеком, который причинил тебе, пусть и косвенно, зло — не очень приятно. Если вдруг. Надо исключить.
— Это мания преследования.
— Да какая разница?
— Со мной же работаешь, — мрачно усмехнулся Половчик.
— И ты со мной. Так что? Скажешь?
Он помолчал. Помешал ложкой кофе, но не пригубил. Невооруженным взглядом было видно, насколько выбит из колеи. Все-таки трус!
— Я бы рад тебе помочь, но это было почти что десять лет назад. Может быть, увидел бы — вспомнил бы. А фамилию… меня свели с кем-то, кто мог повлиять. Мы договорились о встрече, я обрисовал картину. Мы сторговались. Это все.
— Молодой? Старый? Как выглядел? Хоть примерно!
— Молодой крепкий мужик. Высокий… Диан, я правда не помню. Я об этом позоре десять лет забыть пытался.
Теперь была ее очередь переваривать информацию. И полученные, вернее, недополученные сведения отнюдь не обнадеживали. Врет он все. Ничего больше не скажет, побоится — причем за нее побоится. И Темирова не узнал. Между тем, подпись Ника стояла на каждой чертовой бумажке!
Она все еще контролировала свои жесты и свой голос, хотя была близка к истерике. Но истерика эта выплеснулась в короткий и последний вопрос:
— Ладно. А во сколько хоть мою шкуру оценили?
— Диана…
— Ну мне любопытно, какие у них там расценки. Считай, что тоже для книги интересуюсь.
— Для книги?
— А у кого я еще такое узнаю?
— У консультанта своего! Хватит городить огород! Забудь и все. Я забыл, Ира забыла — и ты забудь.
Она самая убитая вышла — а ей забудь. Крест на мечтах, крест на личной жизни, крест на всем — а ей забудь. Да кто они все такие, а?
Диана резко подалась к нему и еле слышно прошипела:
— Думаешь, я чем-то отличаюсь в этом от тебя? Я тоже пыталась десять лет. Меня душило чувство вины за все, что я делала. Оправдывала всех, кроме себя. Но знаешь что? Виноваты мы одинаково. Я, ты, мент, который взятку взял. Но Ира — нет. Ира — почти святая. Ну, если не считать малости. Потому всю тяжесть мира на свои плечи больше не закидываю. Отвечать должен каждый за свое. У меня лишь вопрос — чем ты ответил? Какая цена? Я хочу успокоиться этим. И все!
— Двадцать тысяч долларов и дело закрыли, — глухо ответил Матвей. Резко выпалил и замолчал. Будто воздух из него выпустили. А она так и застыла, на него глядя. Медленно-медленно осознавая. Осознание, будто бы яд, проникало в ее организм, всасывалось слизистой и растекалось по венам. До полного паралича еще не дошло, но уже не моглось нормально дышать. Она откинулась на спинку дивана. Потом задушенно спросила:
— Счет оплатишь? Мне надо на воздух.
— Давай домой отвезу, — тут же подобрался Половчик, на что она лишь мотнула головой. Но он упрямился: — Ты себя видела? Я тебя не отпущу одну!
— Наташке позвоню. Я возле тебя не могу.
— Настолько ненавидишь?
— Сейчас — да.
Матвей прикрыл глаза. Потом снова вперился в нее. Ему этот разговор давался не менее сложно, чем ей. Нарывы надо вскрывать, говорят, но этот, возможно, и не следовало. Хотя какая уже разница. Странная у них история. Классического мерзавца из него не вышло. Слабаки, манипуляторы, трусы и кобели — это же не мерзавцы. Это разные весовые категории. Но ведь и она — отнюдь не хрупкая фиалка.
— Тогда напиши мне, когда будешь у себя. Пожалуйста.
Ей очень хотелось его послать. Но это бы снова задержало ее, ведь он непременно ответит. Потому она лишь устало кивнула и поднялась из-за стола. Схватила свою сумку и вышла прочь, не ускоряя и не замедляя шага. И пошатываясь при каждом своем отчаявшемся рывке. Как шлось, так и шла.
Уже потом, на улице, добредя до какого-то дворика, и правда вызвонила Литвинову и попросила ее забрать к себе хоть на пару дней. Потерпит же ее Алеша, да?
Наверное, что-то такое отзвучало в голосе Дианы, что Наташка даже не спросила, что случилось, а немедленно прыгнула за руль, едва ли не как была — в домашних шортах и футболке своего парня. Через час Ди свернулась калачиком на ее диване, уткнувшись лицом в колени, принюхивалась к запаху ополаскивателя, которым пахло постельное белье, и тихонько подрагивала, будто бы у нее жар. И правда знобило, несмотря на июль на дворе. Позже выяснилось, что температура тела подскочила до тридцати девяти. Лешка бегал за парацетамолом и звонил семейному врачу, а Литвинова допытывалась, что болит.
Как тут объяснишь, что конкретно болит. Диана лишь только пожимала плечами и лопотала, что это нервное, пройдет само.
— Опять Половчик? — рассвирепела вконец Наташка. — Опять он к тебе лез?!
— На меня он уже не залезет, не волнуйся, — прохрипела Белозёрская. — Я из-за другого.
— Из-за кого?
— Ты помнишь Нотр?
— Чего?
— Гюго. Помнишь, как там было… У урода-звонаря душа светлая, а красавец-капитан…
— Негодяй?
— Не хотел отвечать за свои поступки. Они, наверное, все и правда такие, а?
— При чем тут это?
— И покрывают друг друга.
— М-да, мать, у тебя, похоже, уже бред начался.
— Лучше бы я не возвращалась. Придется опять все сначала, — это Диана пробормотала, окончательно вырубаясь. Матвею, естественно, не отписалась. И даже не успела подумать о том, что Темиров ей до сих пор не звонил.