21. Пропал

Он не позвонил ей ни к вечеру, ни утром следующего дня. Пропал.

Она, впрочем, тоже пропала. Сутки проспала у Литвиновой, почти беспробудно. Та тормошила ее, чтобы предложить поесть, но Диана лишь вяло отмахивалась и снова засыпала после пары глотков воды. Там, где нормальная баба пыталась бы выплакать, королева Белозёрская дрыхла. А когда спустя двадцать шесть часов она наконец очухалась, рядом по-прежнему была Наташка, сидела, по-турецки подогнув ноги в соседнем кресле и уткнувшись в экран смартфона. Яркий утренний свет был приглушен закрытыми шторами. И в комнате ощущался такой покой, что Диана даже не сразу вспомнила случившееся — позволила себе полежать несколько минут, снова прикрыв глаза и без единой мысли в голове. И уже тогда знала: как только включится, ее скрутит. Не помнила, от чего должно скрутить, но принимала неизбежность этого. Белозёрской знакома была та самая придушенная боль в отсутствие воспоминаний. Ее не знобило и не колотило, у нее ничего не болело. Лишь тело ожидало возвращения муки, но та пока затаилась. Впрочем, температуры, кажется, уже не было. Или была, но низкая.

Потом накатило шумной волной прямо в черноту под веками: девять лет назад Ник заработал на том, что когда-то ее чуть не сожгли.

Она хапанула ртом воздух — и вынырнула.

— О, спящая красавица пробудилась! — подняла голову Наташка и поставила окончательную точку в этой главе.

— Который час?

— Почти десять. Звонил Половчик, я послала его к дьяволу. Еще твоя мама. Я сказала, что у нас был девичник и ты перебрала, потому не отвечаешь. Как думаешь, из меня Санчо получится?

— Какой еще Санчо?

— Который при Дон Кихоте… забей. Ты как?

— Выжила.

В тот момент она еще до конца не знала, насколько ее потрепало, не вполне понимала, что еще нужно будет отрезать от себя, чтобы потом сказать, что угроза миновала, не контролировала собственные порывы, но две вещи знала наверняка. Она выжила. И она улетит первым же рейсом, на который купит билет.

У Наташки на кухне Диана все-таки заставила себя поесть, хотя аппетита по-прежнему не наблюдалось. И постепенно выдала подруге лайтовую версию случившегося. В целом, та совпадала с озвученной Матвею — случайно выяснила, что ее нынешний «консультант» имел отношение к той старой истории. Пусть сличают, если захотят и Литвинова его не грохнет. На резонный вопрос, что она собирается с этой информацией делать, ничего не ответила. Сама-то Наталья считала, что давно уже надо было Половчика размазать по стенке.

Но было кое-что очень важное, чего Диана Белозёрская никогда никому не говорила.

И даже себе признавалась только в моменты совершенной откровенности: размазать Половчика по стенке — это значит, морально размазать мать и отца. Если они узнают хоть малую часть того, что случилось в прошлом, это убьет их. А если вся та дикая история еще и получит огласку, то Половчики, хоть и в разводе, защищаться будут одним фронтом, и тогда Влада Белозёрская не избежит нескольких цистерн помоев в адрес своей семьи со стороны журналистов, блогеров и общественности. Это было бы ужасно. Вряд ли повлияло бы всерьез на карьеру или что-то подобное — в конце концов, мать всем и все давно доказала. Но слушать подобное ей, чья репутация до сих пор был практически идеальной, — было бы невыносимо.

А папа… папа разочаруется. И как бы не сорвался.

Странно. О себе Диана даже не думала. Никогда не думала. Ни о своей публичности, ни о том, что ее фанбаза в соцсетях сейчас уже довольно многочисленная. Ни о том, что она играет примерно ту же роль, что и мама, пусть сцена у нее и другая.

Но на себя плевать.

О себе она иной раз думала как о мертвеце, почему-то не закопанном в землю. И в самом начале пути к реабилитации, и сбежав из дома, и добившись успеха.

Как бы ни хотела жить, но думала о себе как о мертвеце.

Кроме нескольких недель, проведенных возле Темирова.

Домой она уехала на такси ближе к обеду. Оказавшись в квартире, села изучать расписание рейсов во Францию. Плевать на цену, перевозчиков и возможные варианты пересадок, лишь бы поскорее. Прикидывала, конечно, что еще ею тут не завершено, и по всему оказывалось, что уложится максимум в пару дней. Всю жизнь — в пару дней. Накопившиеся вещи упаковать и отправить почтой в Этрета, к Мод, чтобы уехать налегке. Оставшиеся Лёкины — либо к родителям, либо почтой к ней же, как сестра решит. Попрощаться с семьей, быстро и без торжественных приготовлений, как любит дражайшая матушка. Предупредить руководство театра, что вернется только накануне премьеры. Это все решаемо за сутки. Во вторые — сгоняет в салон, добьет еще часть татуировки, не до конца, конечно, но осенью продолжит. Все остальные вопросы можно переложить на хрупкие, но сильные плечи Наташки, включая возвращение ключей от квартиры хозяевам.

Ее рука не дрогнула, когда она оформляла бронь. Вообще ничего не дрогнуло. Через три дня она сядет в самолет, и тот унесет ее сначала в Париж. Там она проведет некоторое время, чтобы развлечься, вероятно, даже сходит в какой-нибудь театр. Или клуб. Тысячу лет не ходила в клубы. Вернее, девять. Вернее, целую жизнь. А потом, так или иначе, хоть на перекладных доберется до Нормандии, под крыло своей Мод. Будет здорово. Почти что каникулы.

А главное — никого не успеет покалечить, чтобы выместить свою боль. Это не плохо. Это даже очень хорошо.

Потому, когда бронь на рейс была оформлена, Диана сначала занялась звонками — Мод и сестре, а после — сбором вещей согласно принятым решениям. Она как-то сумела затолкать все поглубже в себя и, будто бы гуманоид, выполняла нужные функции. И можно было бы констатировать, что этот день прошел относительно спокойно, если бы не один нюанс.

Примерно в одиннадцать вечера до нее дошло, что пошли вторые сутки, как Темиров не объявлялся.

Вторые.

И ни единого звонка.

Ни единой СМС-ки.

Ничего.

Эта мысль нагрянула совершенно неожиданно, когда он стояла посреди кухни, пытаясь сообразить, в котором часу последний раз ела, и ее взгляд случайно обратился к окну. И откуда-то из подкорки выплыло: его окна темные. Свет не горит.

А значит, его нет дома, что совершенно невозможно.

Несколько секунд Диана смотрела прямиком туда, через дорогу. А после оторвалась, резко задернула штору, разозлившись уже на себя, и немедленно ушла в комнату, чтобы лечь. Но сон к ней не шел очень долго. Впрочем, силы воли ей было не занимать. О темных окнах думать себе запретила, и потому настойчиво прокручивала в голове будущую книгу. К трем снова отключилась, а в начале девятого, не считаясь с фазами сна и сбитыми биоритмами, в ее реальность ворвался телефонный звонок, вырывая назад, в эту проклятую действительность, в которой ей слишком больно.

Ди с трудом разлепила веки и, не глядя, нашарила на соседней подушке трубку. Номер был незнакомый. Это заставило ее нахмуриться и все-таки принять входящий, хотя разговаривать с незнакомцами ей точно не хотелось.

Впрочем, незнакомцем звонивший быть перестал в первые же секунды общения.

— Госпожа Белозерская?

— Да, это я, слушаю вас, — прохрипел ее голос, едва ею узнанный. Но слушала она не свой. А его — немолодой, скрипящий.

— Капитан полиции Растопчин Константин Юрьевич, следственный отдел. Прошу прощения за ранний звонок. Вам знаком гражданин Темиров Николай Ильич?

Дернуло больно. Как нарывающий зуб, только в области грудной клетки.

Диана едва не охнула. И сперва кивнула, а после поняла, что этот человек не видел ее кивка.

— Знаком, — выдавила она, хотя рада была бы не знать его никогда. А после не она, а боль ее выпалила: — А что случилось?

— Он задержан по обвинению в изнасиловании. Не могли бы вы сегодня подъехать, нам необходимо с вами пообщаться.

И все. Боль зашлась истерическим смехом, не давая пробиться ни единой мысли.

Информация обработана ее мозгом не была еще довольно продолжительное время.

Даже когда она уже ехала в полицию, еще не до конца понимала. Но в тот самый первый момент все в ней дернулось вперед, заставив ее резко сесть на постели и выпалить:

— Каком еще изнасиловании?!

— Это не телефонный разговор, Диана Борисовна. Я жду вас сегодня. Так сможете?

— Да… да, я буду в течение часа.

Оказалась на месте за сорок минут.

Выпрыгивала из такси и влетала в отделение, ничего почти не соображая, а оказавшись на проходной, только и смогла, что назвать имя следователя, вызвавшего ее. Почему-то вертелась в ней лишь нелепая попытка вспомнить, выключила ли она конфорку, которую зажгла, чтобы сварить себе кофе, а потом передумала. Нехорошо, если будет гореть. Очень плохо.

Еще через пять минут она сидела напротив довольно упитанного мужика лет сорока с лишним, чей голос по телефону казался куда старше, чем он был на самом деле. Неприятный, потеющий дядька… впрочем, на улице было действительно очень жарко прямо с утра. Она потому и передумала пить этот чертов кофе… куда в такую жару? О чем она думает, Господи.

— Могу предложить чаю… или воды, — донеслось до нее сквозь рев клаксонов, пробивающийся с улицы через закрытое окно. — Будете?

— Нет, благодарю. У меня не так много времени… простите, забыла ваше имя-отчество… спешила и… — Диана развела руками.

— Константин Юрьевич, — напомнил мужик и заговорил: — Ну раз времени не много, давайте по сути, Диана Борисовна. Пока без протокола поясню. Ситуация неприятная. Позапрошлой ночью примерно между тремя и четырьмя часами утра одна из задержанных во время оперативных действий девушек была подвергнута сексуальному насилию со стороны следователя, ведшего допрос, Темирова Николая Ильича. Она заявила об этом в тот же день, прошла освидетельствование, подтвердившее данный факт. Допрос состоялся в кабинете следователя, один на один. Сейчас мы ожидаем экспертизы ДНК Темирова, но вероятность того, что это сделал кто-то другой, в настоящее время не рассматривается. Однако сам Темиров утверждает, что у него есть свидетель, который может подтвердить его невиновность. И что этот свидетель, согласно его показаниям, вы, Диана Борисовна.

Растопчин откинулся на спинку стула и уставился на нее, ожидая реакции.

А реакции не было.

Диана продолжала тупо пялиться на следака, неожиданно ощутив чувство нелепой досады — от того, что ее теребят чужие, совершенно посторонние люди в вопросах, касавшихся только ее. Черт подери… ведь даже Ник, если подумать, чужой после всего. Ей отчетливо помнилась каморка в его кабинете. И еще то, что они делали там, внутри. Еще ей помнилось, как он специально проводил ее по лестнице через запасной выход. И как говорил что-то о том, что не хочет ее светить. Опасно.

Теперь вот светит. Зачем? Прижало!

Захотелось растереть лицо, чтобы понять наконец хоть что-нибудь. Даже руку подняла, но подавила в себе этот жест. От нее ждали ответа, и надо отвечать.

— Простите, какие девушки, какие свидетели, я ничего не понимаю…

— Я, вроде бы, подробно все пояснил. Где вы были позапрошлой ночью?

— Ну точно не помогала майору насиловать каких-то девиц.

— Хорошо. Давайте по порядку. Где и когда вы познакомились с Темировым?

Вопрос был из прошлой жизни, не имеющей отношения к этому утру. Вообще ни к чему отношения не имеющий. На него ответить было просто:

— В мае… у меня в подъезде зарезали бомжа, я вызвала полицию. В составе следственной группы был Темиров. Позднее выяснилось, что мы живем недалеко, и иногда пересекаемся в нашем районе.

— То есть ваше знакомство после этого продолжилось?

— Можно и так сказать. Он занимался расследованием, а я этим заинтересовалась в силу профессии. Потому мы иногда с ним пересекались.

— А профессия у вас?

— Писатель.

Если Растопчин и был удивлен, то ничем этого не выказал. Как будто бы она буднично сообщила, что бухгалтер или секретарь директора завода.

— И в каких вы состоите отношениях?

А это был вопрос, ответить на который невозможно. Им ее и долбануло.

И ощущение бессилия, которое она испытывала все это время, сменилось резко подкатившей к горлу злости, заклокотавшей в ней, задымившейся и заставившей ее усмехнуться:

— Пожалуй, в приятельских. Он подал мне несколько неплохих идей для книги, над которой я работаю.

— И все?

Диана утвердительно кивнула.

— А Артура Берегоя вы знаете? Он заявил, что вы вместе приезжали к ним на дачу в прошлую субботу на семейный праздник.

— Поездка действительно была. Всего остального, на что вы сейчас намекаете, не было.

Растопчин удовлетворенно улыбнулся. Диана крепко-крепко сжала пальцами сумочку.

— Ну тогда у меня к вам последний вопрос. Повторю: где вы были позапрошлой ночью с трех до четырех часов?

Диана носом втянула побольше воздуха и на выдохе ответила:

— Дома.

Уже потом, когда шла от стула к двери после завершения формальностей в виде подписания протокола допроса, который в итоге был составлен, она задавала себе вопрос, зачем это сделала. Почему так ответила. И находило лишь одно объяснение: не зная ее, он ее уже предал. Он — один из тех, кто уничтожил ее мир и ее мечты. Она предает, зная его, вот и всей разницы. Когда-то же человека должно догнать содеянное? Почему догоняет только ее? Почему только она без конца бумеранги ловит?

Почему не Матвей? Почему не Ира? Почему не мент, который взял взятку?

Пусть хоть одному.

Иначе вся эта боль так навсегда и останется с ней, так никогда ее и не оставит. Жить дальше, как жила, после узнанного она уже не сумеет, потому что ни себя не простит, ни других. И Ника. Ника тоже не простит.

Из кабинета она выскочила, тяжело дыша и силясь справиться с содеянным. Ошалело оглядывалась по сторонам, едва узнавала коридор и едва узнавала себя. На секунду ей показалось, что она обезумела. В следующую — почти возвращалась в тот страшный кабинет, чтобы признаться, что наврала. А потом обнаружила, как отстукивает шаги по каменному полу, направляясь прочь, на выход. И ждала, ждала, ждала, когда же ее накроет спасительное ощущение удовлетворенности — потому что она поступила правильно. Хотел он ее не светить — она не засветилась. А кого и когда он там трахал — ей наплевать!

— Диана! — расслышала она за спиной и замерла. Сцепила зубы и развернулась. Артур. Меньше всего на земле она бы хотела с ним сейчас пересекаться. Он же мчался к ней, наткнувшись на кого-то и едва не рассыпав чужие бумаги. Выглядел отвратительно, она и издалека видела. Наверное, потому и дождалась. Жаль было парня.

Он остановился прямо перед ней, грудь его вздымалась и опадала, а из ноздрей едва пар не валил. Глаза на выразительном и живом лице глядели с таким беспокойством, что она пожалела, что не сделала вид, будто не услышала его голоса за спиной. Вдруг бы не догнал.

— Привет, — выдохнул Тура, не без труда понизив голос. — Ты как? Вызвали?

— Как видишь, — сдержанно ответила Ди.

— Черт… и… и как прошло?

— Вымыться хочется.

— Это бывает. Говорил я Нику валить на больничный или отгул взять, да кто бы слушал, вот и расхлебывает… и тебе пришлось. Ты прости, что я тебя раньше не предупредил, у меня твоего номера не было, я думал, что адвокат как-то свяжется раньше.

— Не связался. Я только что узнала, — ровно проговорила она.

— Наверное, не успел. Они спешат, твари, закрыть его поскорее. Эй, не бледней! Вытащим, — он и правда придержал ее за руку, не понимая причин того, что ее резко повело. И вообще еще ничего не понимая.

— Все нормально, — прохрипела Ди, — надо уровень глюкозы поднять. Я пойду.

— Погоди! Хочешь, присядем?

— Нет. Тур, ты прости, но это все — уже слишком.

— Но ты же подтвердила алиби Ника?

— У Ника нет алиби, касающегося меня.

— Чего?!

— У Ника нет никакого алиби, которое я могла бы подтвердить. Меня там не было.

Артур двинул челюстью так, что у него даже череп пришел в движение от этого жеста.

— Как это нет? Ты же в подсобке была, там такая слышимость, что ты бы по-любому…

— Не сидела я ни в какой подсобке. Ты себе как эту мизансцену вообще представляешь? А он? Он это на ходу сочинил? Что мне там было делать? Кто может подтвердить, что я заходила? Хоть один человек может? Вот и не лезьте!

— Ну охуеть… — охнул Берегой. Впрочем, его растерянность долго не длилась. На то и опер. И уже через мгновение крепко ухватил ее за руку и выволок куда-то прочь из коридора. Лишь через несколько секунд она поняла, что они оказались на лестничной клетке — той же самой, где и с Ником всего-то несколько ночей назад. Здесь точно так же пахло сигаретным дымом, как и тогда, только при дневном свете все выглядело иначе, совершенно иначе. И какая-то тетка парой пролетов выше трещала по телефону. Но, услышав их, наоборот прошмыгнула в коридор своего этажа, весьма недовольная, что ее потревожили.

В ушах зазвенело. Очень хотелось проснуться.

— Рассказывай! — рявкнул Берегой.

— Что?

— Что за дичь ты сейчас сморозила! Потому что я знаю, что ты находилась в этой ебаной подсобке. Раз Ник сообщил следствию, что находилась, — значит, так и было!

— Такая слепая вера? Или ты в шкафу в это время прятался?

— Он мой лучший друг. Как я за него, так и он за меня.

— Ага. Менты все покрывают друг друга. Меня в свои игры не втягивайте, ладно?

— Да какие, нахрен, игры, дура?! Ему реальный срок светит! Максимальный по статье будут просить, ты соображаешь?

— А меня это каким боком касается? — все еще сдерживаясь, едва-едва оскалилась она и прямо, открыто, в упор посмотрела на Туру, будто бы испытывая его веру на прочность.

— Таким, что раз он на тебя указал, значит, тоже верит тебе. Он бы просто так не…

— Верит! — выкрикнула Диана. Вот в этом самом месте ей крышечку и свинтило — резьбу сорвало нахрен. Из глаз брызнули злые слезы, и она, оторвавшись от стены, которую подпирала, толкнула обеими руками Артура, намереваясь выйти. Но куда ей было против Берегоя. Он лишь ухватил ее за предплечья и хорошо встряхнул.

— Он бы просто так о тебе не сказал следствию! — рявкнул Тура. — Я не знаю, что у тебя с башкой, но он верит, что ты подтвердишь, что не предашь! А ты!

— А я — знать не хочу ничего про все это дерьмо. Он вляпался? Пусть и выгребает. Как я когда-то.

Она вывернулась из его рук и метнулась к окну. Через секунду в ее руках был телефон с развернутой на экране галереей.

— Читай, — выкрикнула она, сунув под нос Берегою снимок протокола. — Читай, слышишь? Заодно глянь на даты и подписи. Это меня там сожгли. Намеренно. Я знаю кто и знаю за что. И знаю теперь, кто все это прикрыл.

— Да что за дичь ты несешь?!

И ее прорвало. Она заговорила.

Говорила долго, сбиваясь, захлебываясь словами и слезами, и никак не могла выпорожнить в душе то место, которое затапливала, все еще продолжала затапливать горечь, разъедающая все внутренности, физически разрушающая ее, и самое страшное — кислотой выжигающая душу. Она рассказывала про Иру, про угрозы, про то, в чем признался ей Матвей, про то, как случайно нашла протокол. И про Ника. Про то, что Ник натворил.

Ей было наплевать, что Берегоя она видит второй раз в жизни. Теперь-то какая разница, перед кем трусами светить?

— Откуда мне знать, — задыхаясь, шептала она, — откуда мне знать, что он ничего не сделал с той девкой? Да, я не слышала, я была не в себе, но откуда мне знать точно, если вот это он сделал?

— Да потому что он — не мог! Он десять лет назад пацаном был зеленым! Он ничего не решал! — прорычал Берегой и резко оборвал собственный порыв. — А теперь послушай меня. Внимательно послушай. Несколько месяцев назад была убита Анжелика Русакова, невестка одного депутата. Грохнул бабу ее собственный муж. Депутатский сынок с садистскими наклонностями, он ее годами избивал. Обставлено все как самоубийство, хотя самоубийством там и не пахнет. Все эти несколько месяцев Темиров пытается доказать причастность Русакова-младшего к ее смерти. Все это время ему не дают этого сделать. А сейчас, когда он был уже очень близко, его подставили и пытаются посадить. Дело отдали одному… который не будет настолько упрям. А Ник в тюрьме — потому что ты, дура, его сейчас кинула, когда ему важно было помочь.

— Да, он говорил, — горько усмехнулась она, — ради плюшек, которые ему светят, если дело выгорит, еще и не на такое пойдешь.

— Сука! У Анжелики дочь осталась, ты понимаешь? Наедине вот с этим говнюком в виде отца! Ник для нее старался, для того, чтобы ее бабке отдали в опеку… И если ты… если ты считаешь, что человек, который вот так вписался во все это говно себе в ущерб, и вот тот, который, как ты говоришь, так кинул тебя — это один и тот же человек, то ты нихера не знаешь про Темирова. Его нельзя купить!

— Возможно, вопрос в цене, — прошептала она, подняла на него воспаленные глаза и обвела языком пересохшие губы. — Меня это все не касается. Мне это все не интересно.

— Ну ты и тварь, оказывается, — плюнул Берегой, сунул ей в руки ее же телефон и вылетел с лестничной клетки. Она знала, что если бы он мог, то связал бы ее и выбил бы из нее признание во вранье. Но мараться ему не хотелось. А может, все еще надеялся, что она одумается сама после всего сказанного.

Но Диана не одумалась. Словно бы во сне, она покинула управление полиции и дошла до ближайшей станции метро — не помня ни себя, ни Ника. Она даже голоса его не помнила. Она думала о том, что он был абсолютно чужим для нее человеком — ничего серьезного и непоправимого у нее с ним не случилось. А секс… ну она кайфанула, хоть какой-то прок от того, что дорвалась до члена. Ей явно уже не придется, но и он этой штукой теперь воспользуется нескоро. Супер — его последнее сексуальное впечатление на долгое время будет об изуродованной бабе, которую он трахал.

И которая его в итоге наказала.

Кажется, она даже резко рассмеялась, спускаясь по эскалатору. От нее отшатнулся мужик, оказавшийся рядом, на соседней ступеньке. А потом, стоя в ожидании поезда, она невольно воображала себя прыгнувшей на эти чертовы рельсы. Пусть бы ее волочил состав. Ведь именно это она сегодня и сделала. Прыгнула на железку.

Сначала столкнула его, а потом сама сиганула.

В чаде собственного ужаса она вернулась домой. Голова кружилась страшно. Сил не было никаких — нужно хотя бы поесть, но и готовить она не могла, так ее колотило. Оставалось выдержать два дня до отъезда. А потому сегодня по плану почта — чтобы все же отправить вещи. Но, господи, как, что и куда отправлять после того, что было? После того, что случилось?

И в этот день она стояла, вцепившись обеими ладонями в край подоконника в кухне, и все вглядывалась и вглядывалась в окна квартиры верхнего этажа многоэтажки напротив — зеркальные ее окнам. Через раз дышала. И даже не пыталась больше успокоиться.

Окна по-прежнему оставались черными. Теперь она знала почему.

А если бы он… если бы он знал ее, он бы все равно ее продал?

Такие вопросы лучше не задавать ни себе, ни другим. Потому что и сейчас не было ни единого повода, почему бы ему этого не сделать.

К утру Диана хотя бы немного оклемалась и наконец-то довела до конца эпопею с собственным багажом. Потом отзвонилась Наташке и уехала в салон, как и планировала. Татуировку добивать, насколько возможно. Та все оживала, пока сама Ди ждала, когда ее могилу начнут засыпать землей.

Физическая боль обычно перекрывает любые метания и страдания, которые ей не по карману. Должна, по крайней мере, перекрывать. Она на это надеялась. Но на сей раз Диана почти ничего не чувствовала. Русик корпел над ее кожей со своим пеном, что-то рассказывал, ведь они привыкли весело переговариваться во время работы — так она отвлекалась. А на сей раз замолк, когда осознал, что она ни черта не слышит и ни черта не реагирует.

День закончился у родителей. Диана примчалась к ним на ужин — чтобы заодно рассказать о том, что улетает до осени во Францию. Попрощаться.

«А как же Матвей Половчик?!» — опешила мать, не донеся вино до губ.

«А Матвей Половчик во Францию не едет, у него куча работы тут», — рассмеялась Диана, чем вызвала еще большее возмущение со стороны Влады.

Маму она понимала. Та возлагала большие надежды на то, что какое-то чудо заставит дочь остаться дома. Работа, новая книга, ухаживания кавалера из непонятного, так и не осознанного ею прошлого. С отцом, как обычно, было гораздо проще. С Лёкой он часто воевал, но старшую дочь эта участь миновала. Все считали, что она вылитая мать, но только они вдвоем имели общую тайну — похожа она на папу. Ей бы никогда не вырваться из-под их сжирающей опеки, если бы он вовремя не распознал, что ее надо спасать. Распознал и сейчас. Буркнул матери, чтобы перестала сватать ей мужика, который ей не интересен. И между прочим предложил заночевать, раз уж она собралась на несколько месяцев их оставить — они ведь так и не наобщались за это время.

Конечно, не наобщались. Все последние месяцы Диана была занята мужиком, который ничем не лучше, а может, даже хуже Матвея.

И все что ей нужно — дотерпеть. Дожить. Дожать.

И изображать интерес к маминым рассказам про фонд, которым она «горела» настолько, что все меньше занималась своей театральной карьерой и все больше — им. И, конечно, Матвеем, чей сценарий сейчас был на рассмотрении. Стоит Диане хоть малейшее движение сделать, и мать даст ему зеленый свет. На это она недвусмысленно намекала: как же, ведь дочь с ним работает уже столь продолжительное время, кто же предоставит более точную информацию о нем как о профессионале?

А утром Ди сбежала к себе на Маяковского, не чувствуя ни облегчения, ни покоя. Задыхалась как в самый первый момент, когда все случилось. Дни шли, а легче не становилось. Она все еще оставалась словно бы сидящей на Пейзажке и чувствовала, как на нее снова обрушилось дерьмо, из которого она с таким трудом выбиралась.

Думала вырвалась? Куда там. Догонит и добьет.

«Еще день», — говорила она, запрещая себе даже попытаться узнать, что с Темировым. И врала, врала, завиралась, что он ей чужой, что нет у нее в груди дыры размером с человека — человека, которым она больше не является.

А под дверью собственной квартиры застала ее.

Маму Ника.

Диана как-то сразу, в первую же секунду поняла, кто перед ней. Не потому что они были похожи, скорее напротив — совсем не похожи. Ник ведь не раз говорил, что удался в породу своего деда по отцу, а эта женщина была маленькой совсем, чернявой и очень тоненькой, хотя и при крутых бедрах. Нет, не во внешности дело. А в том, как с первого взгляда ее полоснули таким острым отчаянием, что захотелось сбежать. Но бежать было некуда. Ди позволила себе всего несколько вдохов и выдохов на месте, а после двинулась к двери.

— Здравствуйте, вы ко мне? — зачем-то спросила она.

— Вы Диана Белозёрская? — ответили ей вопросом на вопрос. Ди лишь кивнула, достала из сумки ключ и, обойдя Темирову по дуге, насколько позволяла площадка, сунула его в замочную скважину.

— Тогда я к вам, — послышалось за спиной. — Я мама Коли.

— Я догадалась. Проходите.

Дверь хлопнула. В лицо пахнуло воздухом закупоренной квартиры. Нужно проветрить. К окнам она и двинулась. Сначала отворила в кухне, потом в комнате. И совсем не смотрела, что происходит позади, вошла ли Темирова следом за ней.

А она вошла. И замерла посреди ее квартиры, не зная, куда деться.

— Вы простите, что я к вам вот так ворвалась, но у меня не было другого выхода. Мы только сегодня приехали, а у Ильи, Колиного папы, сердце не очень, прихватило после встречи со следователем… вы же понимаете, как они умеют разговаривать, — затарахтела эта тарахтелка, которую ни выключить, ни заглушить. Голос ее можно было бы назвать приятным, наверное, если бы он так не дребезжал. И не было этих заискивающих ноток. Они все портили окончательно.

— Как к вам обращаться? — перебила этот голос Диана

— А Коля вам не говорил? Это так на него похоже…

Похоже…

— Я не знаю, что на него похоже, а что нет. Наше общение все почему-то слишком преувеличивают. Так как?

— Оксана… Сергеевна, — с запинкой представилась Темирова. — Но как же… он же… понимаете, я бы ни за что не потревожила вас, если бы Коля не сказал адвокату, что вы его девушка. Что вы встречаетесь.

— Он это и следователю озвучил?

— Я не знаю… но он говорит, что вы с ним были в ту ночь, что должны подтвердить.

Диана мрачно усмехнулась. «Ни за что бы не потревожила». Врет. Пришла бы хоть к черту, если бы тот помог ей вытащить ребенка. Господи, бедная Влада. Бедная Влада, вытаскивавшая ее.

— Простите, но я точно ничего не должна. Тем более, если меня там не было.

— Но вы же были!

— Посреди ночи? Во время его дежурства? В его кабинете, когда он допрашивал девок из какого-то притона? Интересно, с чего бы мне там находиться? Никто из его коллег меня не видел, на проходной моего визита не зафиксировано, на записях с камер наблюдения, насколько я понимаю, я тоже не мелькаю. Так с чего бы всем верить тому, что говорит ваш сын?

— С того, что Коля не мог такого придумать! И не искал бы помощи у совсем посторонних людей! — воскликнула Оксана Сергеевна, прижав ладони к груди. Выглядела она ужасно. Диана только сейчас об этом подумала. Еще и муж-сердечник… Господи, как она во все это вляпалась?

— Ради спасения своей шкуры еще не на такое пойдешь, — устало ответила она. — Присядьте, пожалуйста, вы на ногах не стоите.

Темирова мотнула головой, отказываясь.

— Наш адвокат считает, что вас могли запугать, — всхлипнула она. — Говорит, что есть кому… но, господи, Дианочка! Коля ни за что бы про вас не сказал, если бы у него был другой выход, я знаю своего сына!

— Я боюсь, мало кто из людей до конца знаком с самим собой. И нет, меня не запугивали, — Диана глубоко вздохнула и заглянула в глаза этой несчастной женщины. А после, сцепив пальцы, выдавила: — Меня просто там не было.

В комнате на несколько мгновений повисла тишина. Лицо Темировой застыло, словно бы она не до конца понимала, что ей сказали. А после исказилось страданием.

— Как вы можете?! — вскрикнула Оксана Сергеевна и разрыдалась, отступив назад неловким шагом. Оступилась, потеряла равновесие, взмахнула руками и, если бы сама Диана не метнулась к ней, чтобы подхватить, наверняка упала бы. Но стоило до нее дотронуться, как она вырвалась из ее рук и отшатнулась. Тело сотрясали конвульсии, плач стоял в ушах. И убивало полное отсутствие достоинства. Почему-то это было хуже всего.

Но и того оказалось мало. Через секунду Темирова каким-то непостижимым образом все же оказалась на полу и вцепилась в ее ладонь, горячо, словно обезумевшая, зашептав:

— Помоги нам, девочка… он же у нас один, единственный сынок, если его посадят, мы же пропадем… и он пропадет, нельзя ему в тюрьму, он работой живет. Не мог Коля ту девку тронуть, Христом Богом клянусь, всем, что дорого клянусь, — не мог! Он же не такой совсем, он хороший честный парень! У него вся жизнь впереди! Помоги! У нас только на тебя надежда! Хочешь, дом продадим, квартиру его продадим… какие хочешь деньги заплатим, только помоги нам его вытащить!

Захлестнуло. В глазах потемнело. И она поняла, что вот теперь ей по-настоящему перекрыло кислород. Лучше бы она сгорела тогда. Лучше бы ее не было.

Что такое ее ненависть к Ирине, когда ей был подвластен весь мир? Пыль.

Вот сейчас она едва ли не впервые осознала, что ненависть может быть больше человека. Ненависть может быть размером с тот самый мир, когда ты весь его ненавидишь. Когда он настолько гнилой, что дышать им — травиться.

Ди резко отпрянула и с отвращением, будто что-то мерзкое, отбросила от себя руку Темировой.

— Уходите! — выкрикнула она. — Я вам все сказала, добавить мне нечего.

Оксана Сергеевна охнула. Кажется, до нее наконец-то начало доходить, что она действительно напрасно пришла. И как мерзко это все выглядит.

И Диана ее взгляда не выдержала. Отвернулась, оперлась обеими руками о стену и пыталась теперь отдышаться. А потом услышала полное тихой ярости и точно такого изнеможения, как испытывала сама:

— Тебя ведь, девочка, бог накажет.

«Уже наказал», — успела подумать Диана до того, как дверь захлопнулась и стало совсем тихо. В комнате, а не на душе. На душе тишины она не услышит даже возле Ла-Манша.