22. Вода была шумной
Вода была шумной.
Она бушевала уже несколько дней, взбивала пену на поверхности, поднимала водоросли со дна. Спасало лишь то, что погода выдалась достаточно теплой и солнечной, чтобы не бояться туда заходить — и давать болтать себя столько, сколько выдержит тело. А выдерживала она долго — ее выносливости можно было позавидовать, несмотря ни на что. И рада бы сломаться, а ведь никак.
И в море не уносит.
На краю земли, будто совсем на другой планете, места себе она не нашла, и море не принимало ее тоже.
Вопреки собственным планам, в Париже Диана не задержалась. Прилетела — и не смогла остаться. Потому что тогда бы все время пребывания там ее мучил соблазн вернуться обратно — а единственное, к чему она стремилась, это отрезать себя наконец-то от собственного прошлого. Свою жизнь она училась воспринимать разорванной, как если бы настоящей она была лишь здесь, вдали от всего. Кошмары родного города ей только приснились. И потому оставаться — глупо.
Она уехала первым же поездом, следовавшим в Гавр, сошла в городке Арфлер и пересела на автобус, довезший ее до места назначения. Мод встретила соскучившимися объятиями и на машине. Именно при ней это и случилось впервые: ее истерика.
Всхлипывать она начала, пока они петляли по улицам Этрета по дороге к домику, в котором жила последние годы. И сама не поняла, как они остановились у обочины, а она рыдала и рыдала, не в силах остановиться, судорожно вцепившись скрюченными ледяными пальцами в руки Мод и тычась в ее ладони.
Сколько времени эдак ломало и выворачивало — она впоследствии не помнила.
Что говорила — тоже.
Лишь после поняла, что рассказала бедной женщине все, чего не стоило, пожалуй, той говорить.
Поздней ночью она проснулась в своей комнате при слабом свете ночника, несколько секунд силилась понять, где находится. И обнаружила на соседней подушке спавшую Мод — так и не переодевшуюся. А значит, она не смогла оставить ее и уехать домой.
В общем-то, это была последняя ночь, когда Диане в принципе удалось нормально заснуть. Последующие были воистину ужасны. Мучение, а не ночи — часами до света она лежала, вперившись в потолок, раз за разом прокручивая случившееся и не представляя, как остановить этот невыносимый поток. Глаза будто песком засыпало, а стоило их прикрыть — и сна будто бы не бывало. Счастливыми были те сутки, когда удавалось хотя бы три часа сна подряд урвать. И те причиняли ей лишь боль — вернулись кошмары. Вот только теперь горела уже не она — и это оказалось намного страшнее.
Но тогда, в те первые часы, всего этого еще не было, и она искренно надеялась, что ее пронесет, что флэшбэков не случится.
«Дайте себе передышку, Диана, — сказала ей наутро Мод, приготовив завтрак и глядя, как она пытается есть. — Хотя бы несколько дней. А потом оглянитесь назад на то, что сделали».
Так она и поняла, что проговорила все вслух. И нестерпимый стыд затопил ее душу. Ди крепче сжала пальцами ушко чашки и прошептала:
«Я не буду оглядываться. Это не имеет смысла».
«Вы не сможете не оглядываться. Не проходит подобное бесследно».
А потом Мод уехала на несколько дней, к детям, о чем предупредила перед уходом. Заполнила ее морозильную камеру готовой стряпней — только разогревай, прибралась перед приездом. И оставила наедине со всем, что случилось. Лицом к лицу. С бессонницей, морем и отсутствием тишины. В конце концов, у нее тоже имелась своя собственная жизнь.
Наверное, это и была передышка.
Диана не могла ни читать, ни писать, ни слушать. Все заглушал рев внутри головы, нараставший с каждым днем. Она ошиблась, а Мод была права. Не оглядываться невозможно. Она десять лет оглядывалась на свое прошлое и ничего не сумела изменить в своем отношении. В первую очередь к самой себе.
Ни своей вины, ни своей ненависти к ним ко всем и к себе она так и не пережила.
Теперь и то, и другое становилось во весь рост перед ее глазами и не позволяло ей двигаться дальше. Что бы она ни делала, видела только этих двух сук — свою вину и свою ненависть. Ночами боролась с бессонницей. Днями — пыталась вникнуть в буквы в вордовском файле, который все еще надеялась превратить в книгу. Потом ее срывало — она шла на пляж. Но не туда, где люди, а туда, где пряталась все эти годы, чтобы никто не увидел ее изувеченного тела. Людей там почти никогда не бывало — путь в море был довольно непрост из-за прибрежных скал и валунов, но Диана за столько лет прошла бы его и с закрытыми глазами.
Там она боролась с водой, там она боролась с собой. А когда однажды в окне своей комнаты, выходившей на пролив, обнаружила, что разгулялся настоящий шторм, и звук его ворвался в рев, не дававший ей жить, бросила разом все свои потуги и с остервенелым отчаянием помчалась в привычный закуток, в стороне от доступной горожанам полоски пляжа, подумав, что все можно закончить одним махом. Навсегда.
Потому что она даже чувствовать хоть что-то уже перестала, не то что видеть смыслы. Она и искать их бросила. Мод уехала очень вовремя.
Подошвы ног касались раскаленной гальки, забрызганной пеной, а потом их накрыло ледяной водой, остужая, когда она, держась за особо крупный белый остроконечный валун сбрасывала юбку и блузку. Несколько секунд Ди подставляла себя солнцу, скользя пальцами по изувеченным бедрам и ощущая подушечками насколько ее опалило. Ей подумалось: а Ник чувствовал всю эту боль? Или нет? Как он мог быть с ней, вот такой? Может, правда любил?
Эта мысль не причиняла ни горя, ни сожаления. Ничего не отозвалось. И тогда она осторожно зашагала по дну, нащупывая наиболее удобные места, чтобы поставить ступню, пока волна не сбила ее с ног и не подхватила. Несколько секунд она позволяла себя болтать, и ее снова выбросило на поверхность. Она, отфыркиваясь, сплюнула воду, попавшую в нос и рот… и поплыла.
Диана сама не знала, сколько плыла. Сама не понимала, сколько и для чего билась, одновременно желая победить — и не желая ничего. И наконец вместо ненависти и вины видела перед собой белую пену на синей воде, белое солнце на синем небе. Целый мир в искрах и брызгах, от которых ее слепило. И все это давалось с усилием, более изматывающим, чем все годы ада, через который она прошла.
Когда-то в прошлом она полюбила женатого мужчину и возненавидела его жену. Все то, что считалось правильным, ею было нарушено. И дело не в том, что делал или не делал женатый мужчина или его жена. Дело в том, что делала она.
Ей понадобилось пройти огонь, чтобы осознать это и попробовать хоть что-то исправить, что в ней не до конца сгнило, что не успело обернуться горсткой пепла.
Это началось, когда она работала в порту переводчиком. Банально — со сбитой собаки, которую Диана нашла у обочины и попыталась спасти, неожиданно испытав хоть какое-то удовлетворение от того, что все еще жива. Потом были попытки волонтерить в местном приюте для пожилых людей. А когда она стала неплохо зарабатывать, а ее деятельность приносить плоды в виде популярности, то неоднократно помогала различным фондам, избрав для себя именно этот путь, чтобы искупить… чтобы примириться с собой.
И ей казалось, что это работает. Ей казалось, что эдак она становится хотя бы немного лучше. Что она усвоила тот урок, который преподнесла ей ее чертова жизнь.
А потом обнаружила, что никуда ничего не делось — ни ненависть, ни вина, ни невозможность жить с ними обеими. Только сделалось кратно хуже. Ей когда-то не смогли спасти один только палец, но как спасти ее целиком, если она — разрушена?
Нет более опасных людей, чем те, что были покалечены, чем те, что пережили утрату, чем те, в которых что-то сломалось. Все в своей жизни они сравнивают со своей собственной трагедией. И лишь их увечье — моральное или физическое — мера и цена всему, что их окружает. И тогда совсем неважно, что чувствуют прочие. Важен только их надлом. Это их индульгенция перед собственной совестью.
И даже похоронив бездомного человека со всем возможным уважением — она не переродилась. Это все та же Диана. Совершившая подлость однажды — сделала ее снова.
Море выбросило ее далеко от того места, где она в него заходила.
Она поняла это только тогда, когда ее ноги снова достали до дна — белая полоска пляжа возле набережной Этрета была единственной землей, которая ее сейчас принимала. И плевать на людей. Плевать, что они смотрят. Плевать, что ей придется пройти среди всех них, когда ничего не скроет ее шрамов. Главное — что она увидела. Синеву моря и белую пену. И себя. Себя она увидела тоже.
В ту ночь Диана сдалась. Приняла таблетку снотворного, прописанного тысячу лет тому врачом, хотя очень редко к нему прибегала. И наконец заснула — тяжелым сном, от которого утром будет немного болеть голова, но, по крайней мере, в ней наконец прояснится.
Она сможет открыть окно, вдохнуть полной грудью воздух. И сделать то, о чем просила Мод — позволить себе оглянуться. И всмотреться. И признать, что совершила самый ужасный поступок в своей жизни. Гораздо хуже чего бы то ни было до. Потому что предать Ника — это все равно что предать себя, которой хотела быть. Для него — быть. Такой, какой он ее увидел.
Потому что она любила.
Она любила.
Господи, как же сильно она любила этого человека!
И наказывая — наказала саму себя. Так же сильно, как полюбила его.
«Мамочки», — как-то совсем по-детски шепнула Диана и уронила лицо в ладони, растирая кожу.
Несколько минут она выживала и осваивалась со свалившимся на нее. А потом вздрогнула и схватилась за телефон.
Номер следователя найти было нелегко среди десятков звонивших ей — неизвестных и сохраненных. Когда это было? Господи, когда ее вызывали? Сколько прошло?
От осознания того, что всего десять дней назад она сидела в отделении полиции напротив капитана Растопчина, ее отделил рывок к календарю.
«Мамочки», — снова пискнула Ди. Лето перевалило за августовскую черту. Она пыталась отдышаться. Реветь перестало. Молчало все. Только безумным ритмом заходилось сердце, которое вдруг обрело куда большее значение, чем все ее шрамы.
Зависнув, она держала палец занесенным над номером, который предположительно принадлежал тому следаку. А после нажала на вызов, отсчитывая гудки.
Долго ждать не пришлось. Ответили ей почти сразу. И едва трубка ожила хрипловатым «Алло», вспыхнувшим в ее голове — знакомо до колик, Диана выпалила:
— Добрый день! Это Диана Белозёрская вас беспокоит. Простите, я говорю с Константином Юрьевичем?
— Да, это я. Простите, не совсем понимаю…
— Вы вызывали меня на беседу по поводу майора Темирова. Помните?
— Темирова?.. — продолжал тупить капитан. А может, просто растерялся.
— Об изнасиловании. Скажите, мы сможем с вами еще раз встретиться?
— Эм-м-м… а зачем? Темиров уже во всем признался.
— Как признался? — опешила Ди.
— В совершении преступления. Подписал признательные показания.
— Когда?!
— Да еще на прошлой неделе, — отрезал Растопчин. — И я не думаю, что нам в связи с этим есть что обсуждать.
— Он не мог признаться, он же не…
— Всего доброго, Диана, — с нажимом, будто настаивал, проговорил следак. И после в трубке, прижатой к ее уху, неожиданно наступила тишина, которой она так ждала раньше.