53

Наверное, выходить на манеж в таком состоянии было, мягко говоря, неразумным решением. Однако Макар понимал, что только работа и могла сейчас вытянуть его из этой пучины отчаяния и тоски. Отдаться своему делу, сосредоточиться на том, что хорошо умеешь, знаешь и любишь – и будет легче как-то перетерпеть всё случившееся, не думать о Динке. Наверное…

– Может, я поговорю с Машковым? – предприняла последнюю попытку мать. – Номер перенесём, журналистам всё объясним, желающим вернём деньги за билеты… если это возможно, конечно.

– Мам, – Макар взглянул на неё исподлобья, – только честно: т-ты сама-то хочешь, чтобы я всё отменил? Или уговариваешь меня просто для п-порядка, потому что это твой родительский д-долг?

– Ну что ты такое говоришь! – возмущённо вскинулась она. – Я, разумеется, очень волнуюсь за тебя и не хочу, чтобы ты работал в таком состоянии.

– Т-ты же знаешь, что я отработаю абсолютно в любом состоянии, – отчеканил Макар. – Вы с отцом сами всегда меня этому учили: оставлять эмоции снаружи, за п-пределами манежа… А тебе ведь хочется, чтобы я выступил именно сегодня… п-правда?

Застигнутая врасплох, мать отвела взгляд. Макар только усмехнулся про себя – что и требовалось доказать! Да по большому счёту ей плевать, что он сейчас чувствует, потому что она переживает не за сына, а за номер. За его успех. И Динку мать невзлюбила прежде всего именно потому, что та казалась ей угрозой для будущей блестящей карьеры Макара…

Но всё-таки мать сочла своим долгом предупредить:

– Не забывай, что ты отвечаешь не только за себя, но и за Яну.

– П-помню, – кивнул Макар. – Не совсем уж я сволочь.

– Ну тогда… – мать неуверенно улыбнулась. – Покажешь им всем класс, да? Я в тебя верю.

Макар кивнул и задумчиво отхлебнул воду из бутылки. Да, наверное, так и надо – уйти с головой в профессию, в изнуряющие тренировки, в ежедневные выступления… Только так он и сможет всё это пережить. Он обязательно справится. Должен справиться!

– Хорошо, тогда я сейчас п-переоденусь, – сказал он почти спокойно. – Выйдешь ненадолго?

– Господи, да что я там у тебя не видела? – мать закатила глаза, но всё-таки покинула гримёрку, бросив напоследок тревожный взгляд через плечо.

Несколько мгновений Макар продолжал сидеть на месте в странном оцепенении, а затем встрепенулся, вскочил с кресла и снял с вешалки костюм Питера Пэна. Не время раскисать – время работать. Он же не тряпка!

…Макар почувствовал себя странно незадолго до выхода на манеж.

Поначалу ему казалось, что всё наоборот в полном порядке – он как-то внезапно расслабился и успокоился, улеглась нервозность, осталась только сосредоточенность на предстоящем выступлении. Вот только во рту пересохло, и он никак не мог напиться. Затем вдруг начала болеть голова – сначала немного, но постепенно боль нарастала. Морщась, он помассировал себе виски и затылок, но боль не только не проходила, а наоборот всё усиливалась.

Макар сделал несколько упражнений, разогревающих мышцы шеи, плеч и спины – и к боли добавилось ещё и головокружение вплоть до лёгкой тошноты, словно Макар перекатался на карусели. Это было уже совсем странно. Неужели на нервной почве?

А к нему уже спешила переодетая в Венди Яночка, которую сопровождали взволнованные родители.

– С богом! – выдохнула Елена и перекрестила сначала дочь, а потом и Макара.

Яночка доверчиво вложила маленькую тёплую ладошку в его руку, и Макару ничего не оставалось, кроме как ободряюще пожать её.

На манеже заканчивал свой номер иллюзионист. Следующим был как раз их выход. Макар прикрыл глаза на мгновение и почувствовал, что его неумолимо клонит в сон. Рассердившись на себя, он открыл глаза и беззвучно выругался: да что за хрень?! С чего вдруг такая странная реакция на стресс? Он чувствовал себя вялым и никак не мог сосредоточиться, такого с ним прежде ещё не бывало.

Он резко встряхнул головой, которая отозвалась новым приступом пульсирующей боли. Чёрт, наверное, надо было попросить какую-нибудь таблетку… а сейчас уже нет смысла – она всё равно не успеет подействовать, им вот-вот выходить.

И вот наконец шпрех* объявил их номер. Погас свет, и Макар с Яночкой выскочили на манеж – она заняла своё место по центру, а он быстро обмотал себе запястье тканью для подъёма.

Лебёдкой управлял отец Яны; полотно поехало вверх, и Макар приготовился к эффектному появлению: он должен был предстать перед зрителями сразу после того, как луч света выхватывал из темноты маленькую фигурку Венди. Девочка сидела на манеже, обхватив колени руками, и вглядывалась в якобы звёздное небо – вот оттуда-то и прилетал Питер Пэн.

На миг Макару показалось, что ему полегчало, что он справился – но едва вспыхнул свет, как его ослепило не менее яркой вспышкой боли, а глаза заслезились. Макар с ужасом понял, что не видит отчётливо ни одного предмета. Уши словно заложило ватой, а глаза продолжали закрываться сами собой, словно он хотел спать. Спать?.. И в самом деле, состояние его очень походило на проваливание в сон. Твою ж мать, что за ерунда… как будто снотворного наглотался… но он ведь не принимал никаких лекарств, просто не успел!

Макар похолодел, понимая, что руки и ноги плохо его слушаются. Такого раньше никогда с ним не случалось, он всегда безупречно владел своим телом и чувствовал его. Сейчас же конечности словно принадлежали кому-то другому – неловкому, рассеянному, вяло-неповоротливому, координация была явно нарушена.

Макар заставил себя встряхнуться и с силой прикусил язык. Резкая боль моментально его отрезвила, а рот наполнился привкусом крови: видимо, немного перестарался. Теперь главным было – не улыбаться, чтобы не пугать публику и Яночку своим окровавленным оскалом…

Номер превратился в пытку. Макар одновременно умирал от страха не справиться, не успеть вовремя подхватить Яночку – и отчаянно боролся с сонливостью. Он продолжал прикусывать себе то щёку, то язык: кратковременные и острые болевые ощущения ненадолго выдёргивали его из этого состояния. Во рту у него, наверное, уже не осталось живого места…

Как бы ни был Макар раздавлен ситуацией с Динкой, однако отдавал себе отчёт в том, что подобная физическая реакция организма на случившееся просто невозможна. С ним явно происходило что-то неладное, как будто он находился под действием каких-то препаратов… Но не мог же он, в самом деле, принять снотворное и сам этого не заметить?! Чушь, бред, хрень какая-то…

К счастью, номер уже подходил к концу. Зрители то и дело восхищённо или шокированно ахали и принимались аплодировать, даже не представляя, какие мучения сейчас испытывает один из воздушных гимнастов прямо у них на глазах. Лоб Макара покрылся испариной, сердце колотилось как бешеное, он чувствовал, что задыхается – и держался из последних сил. Опустившись с Яночкой на манеж, он успел шепнуть ей:

– Б-беги скорее к маме с папой!

Она удивлённо округлила глаза: был ещё финальный трюк, когда они в последний раз поднимались вместе под купол, а затем обрывались вниз, раскручиваясь в полёте. Вероятно, что-то во взгляде Макара сказало Яне о том, что спорить и задавать вопросы сейчас не следует. Ещё раз неуверенно оглянувшись на него, малышка бросилась к родителям.

Макар собирался уже высвободить запястье из обмотки и, поклонившись, тоже уйти – но лебёдка вдруг снова начала подниматься, натянув полотно. Вероятно, Яночкин отец решил, что концовку номера Макар собрался исполнить сольно. А Макар понимал, что просто не сможет сейчас ничего сделать. У него совершенно не осталось сил, он выдохся, был выжат как лимон…

Он беспомощно повис на десятиметровой высоте, чувствуя, как ткань потихоньку соскальзывает с его запястья – он не завязывал её узлом, просто обмотал… Макар сделал отчаянное усилие, пытаясь ухватиться за полотно второй рукой – но всё плыло у него перед глазами.

«Я сейчас упаду», – заторможенно подумал он.

И упал.

Он услышал глухой стук собственного тела, рухнувшего на манеж – и какими-то остатками гаснущего сознания сразу же узнал его. Именно с таким звуком упал и разбился его отец…

И больше уже он ничего не видел и не слышал.

_____________________________

* Шпрех – разговорный вариант от немецкого «шпрехшталмейстер» (Sprechstallmeister), инспектор манежа, ведущий цирковые представления и объявляющий номера.