Глава 3. Контракт

Он не провожал меня до двери. Не предлагал кофе, не спрашивал, как я доберусь. Просто стоял у рояля, сжимая упавшую розу так, что шипы, должно быть, впились в ладонь.

Я вышла на улицу с ощущением, что меня обокрали.

Не в плохом смысле. В том, когда вор оставляет взамен что-то тяжёлое и чужое. Положит в карман — и иди живи с этим.

Я не знала, что именно он забрал. Часть страха? Остатки иллюзий? Или ту самую грань, за которой начинается «безопасно»?

Домой ехала на такси, смотрела на огни, но не видела их.

Пальцы сами набрали сообщение в чат «Клуба»:

«Встретилась с куратором. Это Аскольд. Муж Моники».

Ответы пришли через сорок секунд.

Лера: «Ты серьёзно?»

Катя: «Ох ты ж…»

Женя: «Я же говорила. Он в игре глубже, чем мы думали».

Алина: «Мира, будь осторожна».

Будь осторожна.

Смешно. Я перестала быть осторожной в тот момент, когда увидела его губы на её шее. С тех пор я только падала. Вниз, вбок, в новые постели, в бутылки, в рабочие переработки до трёх ночи.

Разница была в том, что теперь я падала с открытыми глазами.

На следующее утро в дверь позвонили ровно в восемь.

Не курьер. Не соседка. Он.

Стоял на пороге с чёрной папкой в руке, в том же свитере, но без верхней одежды. Будто живёт этажом ниже и просто поднялся на кофе.

— Вы не спросили, где я живу, — сказала я, опираясь плечом о косяк. Волосы в пучке, лицо без макияжа, халат. Пусть видит. Мне надоело играть в безупречных женщин.

— Мне не нужно спрашивать. Мне достаточно знать, что вы проснулись.

— Откуда вы знаете, что я не сплю до обеда?

— У вас под глазами синяки, которые не берёт тональный, на кухне остывший кофе уже четыре часа, а на тумбочке в спальне — открытый ноутбук с отчётом, который вы не дописали вчера в три ночи. Вы не спите до обеда, Мира. Вы вообще почти не спите.

Я моргнула.

Он не заходил в спальню. Он не мог видеть ноутбук. Так откуда?

— Вы следите за мной?

— Нет. Просто я тоже не сплю по ночам. И знаю, как выглядит человек, который перестал верить в сны.

Он переступил порог без приглашения.

Я могла бы возразить. Могла бы упереться рукой в его грудь, сказать «выходите». Но он пах так, что язык отказался подчиняться.

Не парфюмом. Чем-то горьким. Кожей, дождём и той самой розой, которую он сжимал в галерее.

— Папка, — напомнила я.

— Контракт.

— Мы не в бизнесе.

— Мы в бизнесе мести. Это серьёзнее, чем любой контракт с банком.

Он прошёл на кухню. Сел за стол, даже не спросив разрешения. Разложил бумаги. Жесты — резкие, экономные. Человек, который привык, что ему не отказывают.

Я села напротив. Халат сполз с плеча — не специально, просто ткань скользкая. Он не посмотрел. Ни туда, ни в глаза. Только на бумаги.

— Что здесь?

— План, — начал он, раскрывая папку. — На три этапа. Первый: сбор информации. Второй: изоляция. Третий: уничтожение.

— Пафосно.

— Реалистично. — Он пододвинул ко мне первый лист. — Ваш бывший, Кирилл, вложил деньги в проект, который на бумаге выглядит как инновационная клиника. На деле — схема по отмыванию денег через криптовалюту. Я знаю инвестора. Если информация утечёт в налоговую и одновременно к его партнёрам, он потеряет и деньги, и доверие.

— Это ваш вклад?

— Частично. Это было несложно.

— А что сложно?

Аскольд откинулся на спинку стула. И посмотрел на меня впервые за всё время. Долго. С прищуром врача, который ставит диагноз по глазам.

— Сложное — это Моника. Она не дура. Она знает, что я собираю на неё досье. И она знает, что вы существуете. Но она не знает, что мы вместе.

— Мы не вместе.

— Для неё будет выглядеть именно так. Бывшая любовница её мужа и муж её любовника объединились. Это скандал. Это интрига. Это то, что она не сможет контролировать.

— А если она поймёт, что мы не спим?

Он улыбнулся.

Впервые.

Эта улыбка была хуже, чем его серьёзность. Потому что в ней не было тепла. Только сталь. Только расчёт. Только обещание того, что он готов зайти дальше, чем я предполагала.

— Тогда, Мира, нам придётся сделать так, чтобы она поверила в обратное. Вопрос — насколько вы готовы играть по-крупному.

Я взяла первый лист. Вчиталась в сухие юридические формулировки, пункты, подпункты.

Внизу — строчка, написанная от руки чернилами:

«Каждая сторона имеет право выйти в любой момент. Но выход дороже участия».

— Вы это придумали?

— Я это пережил, — сказал он и достал из кармана ключи. — Поехали. Первое задание не терпит отлагательств.

— Куда?

— В спальню Кирилла. Пока он на деловой встрече. Мне нужны его старые ноутбуки. Вы знаете, где они.

Я замерла.

— Вы предлагаете мне вскрыть его квартиру?

— Я предлагаю вам забрать то, что принадлежало вам по браку. Ноутбуки куплены за общие деньги. Просто у вас не хватило смелости забрать их при разъезде.

Правда.

У меня никогда не хватало смелости.

Я кивнула.

Через пятнадцать минут мы сидели в его машине — чёрный «Мерседес», салон пахнет кожей и табаком. Он вёл агрессивно, перестраивался без поворотников, будто дорога принадлежала ему одному.

— Вы всегда такой самоуверенный? — спросила я, когда он проскочил на жёлтый.

— Вы всегда задаёте вопросы, ответы на которые боитесь услышать?

Я замолчала.

У подъезда бывшего он заглушил двигатель, но не вышел.

— Код от домофона — 4210, — сказала я.

— Я знаю.

— Откуда?

— Женя дала.

Правильно. Конечно. Хакер.

— Вы пойдёте со мной?

— Нет. Меня не должно быть на камерах. Я подожду здесь. У вас пятнадцать минут.

Я вышла из машины. Вдохнула холодный воздух — он обжёг лёгкие, но не прочистил голову.

Дверь подъезда открылась с полузнакомым писком. Лифт пах тем же освежителем, что и при нас. Квартира 74.

Ключи у меня остались. Он так и не попросил их вернуть. То ли забыл, то ли надеялся, что я приду ночью, когда станет совсем невмоготу.

Я открыла дверь.

Квартира выглядела чужой. Новые шторы, фотографии Моники на холодильнике — в купальнике, в шляпе, с бокалом на фоне моря. Её духи висели в прихожей, тяжёлые, с ноткой ванили.

Мои вещи исчезли. Даже зубная щётка.

Но ноутбуки — два старых «Apple» — лежали в ящике комода. Там, где всегда. Кирилл был предсказуем в своей лени: если вещь не мешала, он не выкидывал её, а просто задвигал подальше.

Я взяла оба, сунула в рюкзак. Вспомнила про внешний диск — он лежал под телевизором. Тоже забрала.

На выходе из спальни я задержалась.

Кровать была заправлена. На тумбочке — две кружки с остатками чая. И книга. Моя книга. Та, что я купила в аэропорту перед последним совместным отпуском. С закладкой на середине.

Он не дочитал.

Или она?

Я сунула книгу в рюкзак. Не по делу. Просто не смогла оставить.

Внизу, в машине, Аскольд не спросил, почему я задержалась на две минуты больше. Просто взял рюкзак, положил на заднее сиденье, завёл двигатель.

— Вы плакали? — спросил он, не глядя.

— Нет.

— Врёте.

— Какая разница?

— Такая, что человек, который плачет над книгой бывшего, сильнее, чем тот, кто делает вид, что ничего не чувствует.

Я отвернулась к окну.

На стекле отражалось его лицо. Без эмоций. Без жалости. Но глаза — эти проклятые серые глаза — смотрели так, будто он знал каждую слезу поимённо.

— Зачем вы это делаете? — спросила я тихо.

— Что именно?

— Помогаете мне. Мешаете Монике. У вас есть свой интерес, но вы могли бы справиться без меня. Без «Клуба». Без всей этой возни.

Он молчал так долго, что я подумала — не ответит.

А потом свернул на парковку у набережной. Заглушил мотор. Повернулся ко мне всем корпусом.

— Я делаю это, Мира, потому что однажды увидел, как Моника разбила чужую семью. И ничего не сделал. Думал, не моё дело. А потом она разбила мою. — Голос сел до шёпота, но не потерял жёсткости. — Я смотрел на неё три года. Смотрел, как она врёт. Как красит губы перед свиданием с ним. Как возвращается с запахом чужого одеколона и называет меня параноиком.

— Почему вы не ушли?

— Потому что я хотел дождаться момента, когда смогу ударить так, чтобы она не встала. — Он усмехнулся. — Звучит как оправдание слабости, да? Но я предпочитаю называть это терпением.

Я смотрела на его руки, сжимающие руль. Костяшки побелели.

— И что изменилось теперь?

— Теперь у меня есть вы. Человек, который ненавидит их не меньше моего. И который может попасть туда, куда я — нет.

— Куда?

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— В её голову. Вы женщина. Вы знаете, чего боится другая женщина. Я — нет. Я знаю только, как убивать репутации. Но убить надежду — это умеете вы.

Повисла тишина.

С Невы тянуло сыростью. Кто-то гулял с собакой вдалеке — весёлый лай резал напряжение, как ножом по стеклу.

— Я не хочу убивать надежду, — сказала я тихо. — Я хочу, чтобы она почувствовала то же, что и я. Когда лежишь на полу ванной и смотришь на две полоски, которых больше нет. А рядом никого. Потому что он выбрал не тебя.

Аскольд убрал руки с руля. Медленно, очень медленно, протянул ладонь к моему лицу. Не коснулся. Замер в сантиметре от щеки.

— Тогда мы на одной войне, — сказал он.

И завёл мотор.